Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #9(216), 27 апреля 1999

ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ

Уважаемая редакция!

С неослабевающим интересом читал опубликованное в ##4-7 вашего журнала весьма масштабное повествование Грачева о советско-финской войне. Затронутая тема особенно близка мне в связи с имеющимися наработками по этому же вопросу. В целом я полностью согласен с точкой зрения автора на происходившие 60 лет назад события. Сомнение вызывает лишь версия о причинах столь поспешного заключения мира между воюющими сторонами. Эта страница в истории взаимоотношений между упомянутыми странами требует, на мой взгляд, более глубокого и детального изучения.

Хочу привести некоторые дополнительные сведения.

1. Соотношение сил противоборствующих сторон. Военные действия против Финляндии были развернуты силами Ленинградского военного округа, имеющего в своих боевых порядках (без учета вспомогательных частей) 19 дивизий численностью около 500 тыс. человек, 2000 танков и свыше 1000 самолетов. В заключительной стадии войны эти силы возросли как минимум в 1,5-1,7 раза. Финская армия с учетом всех писарей, интендантов и курсантов военных училищ насчитывала всего лишь 337 тыс. человек. В ее составе имелось только 118 самолетов и 500 устаревших орудий. В ней начисто отсутствовала броневая техника и противотанковая артиллерия.

2. Потери. Согласно данным военного архива Финляндии, ее войска потеряли: убитыми - 19 567, ранеными - 43 557, пропавшими без вести - 4 101, попавшими в плен - 825 человек. Согласно данным, приведенным в книге известного кремлеведа В.Красковой "Преступления за кремлевской стеной" (Минск, "Литература", 1997), потери СССР составили: убитыми от 74 до 131 тыс. человек, ранеными - 186 129, обмороженными - 13 213, контуженными - 240, пленными - 5 469 человек. На каждого выведенного из строя финского военнослужащего пришлось, как минимум, четыре советских.

3. Роль маршала Маннергейма в укреплении обороноспособности страны. Уехавший после октябрьского переворота на родину, активный участник русско-японской и Первой мировой войн, генерал-лейтенант царской армии, известный путешественник и писатель, первый европеец, принятый Далай-ламой, он не только создал зна-менитую полосу долговременных оборонительных сооружений, но, играя на патриотических чувствах, сумел вселить в финских солдат исключительно высокий боевой дух, вооружил их легкими и надежными в бою автоматами, впервые в мире применил для борьбы с танками бутылки с зажигательной смесью, обучил тысячи снайперов, ввел в состав армии мобильные лыжные отряды, сеющие панику в тылах противника...

4. Политические итоги войны. Развязав военные действия против Финляндии, Советский Союз потерял маску "миротворца", был осужден мировым сообществом, как агрессор и исключен из Лиги наций. Более того, его неспособность к ведению эффективных военных действий окончательно убедила Гитлера принять решение воевать на два фронта и приблизило дату нападения Германии на СССР.

Гарри Любарский (Чикаго)


ПОПРАВКА ИЗ ФИНЛЯНДИИ: ПЕРВЫЙ БОЙ ШЕЛ НЕ ТАК, КАК СЧИТАЮТ РОССИЙСКИЕ ИСТОРИКИ

Начиная с #4 и в последующих выпусках "Вестника" опубликован мой материал о советско-финской войне 1939-40 годов - об агрессивном замысле советского правительства, о первом дне вторжения, об общем ходе боевых действий и некоторых последствиях войны. При этом в главе "Агрессоры" было сказано:

"Подробную, день за днем, хронику советско-финляндской войны еще предстоит написать, привлекая не только советские источники, но и финские. Наверняка в Финляндии вышло немало книг о героическом противостоянии красной большевистской орде, ворвавшейся на их мирную землю с востока. А кто из советских историков владел или владеет финским языком? Кто читал финскую периодику времен войны? Приказы и распоряжения по армии? Полагаю, до сих пор -никто. Однако и то, что раскрыто в советских архивах в последнее время, позволяет судить как об общем истинном ходе боевых действий, так и об отдельных эпизодах этой замалчиваемой войны".

Подтверждение тому, что для восстановления подлинных событий этой войны необходим взгляд с той стороны фронта, свидетельства финских военнослужащих и работа финских исследователей, пришло скоро, когда публикация еще и не успела завершиться.

Из Финляндии к автору статьи обратился Осси Юнтинен. ("Вестник" читают и в Финляндии? Приятная неожиданность.) К сожалению, кроме имени и фамилии, он ничего не сообщает о себе. Он только благодарит за публикацию и пишет, что "хотел бы представить финскую версию того рокового утра 30 ноября 1939 года, когда был захвачен железнодорожный мост".

В то роковое утро на советско-финской границе прозвучали первые выстрелы, на финской территории разорвались первые бомбы и снаряды, вознеслось первое пламя над финскими домами, первые жертвы упали на промороженную землю. В то роковое утро Красная Армия начала вторжение в Финляндию. В то роковое утро началась война.

Напомним, как первые минуты войны выглядят с точки зрения советских исследователей и как об этом было сказано в "Вестнике":

"Наряд этот (пограничный) заступает на охрану государственной границы ранним утром 30 ноября, еще в полной темноте. В группе 4 человека, и их имена известны, они фигурируют в исторической литературе, ибо именно эти четверо и начали войну. Это рядовые Горбунов, Лебедев, Снисарь (давайте здесь исправим опечатку: в #5 фамилия одного из красноармейцев звучала как Снисирь; на самом деле - Снисарь) и старший наряда - сержант Миненко.

Наряд располагается у железнодорожного моста через пограничную реку Сестру. В военном отношении мост - очень важный объект, ибо по нему шла единственная железная дорога в Финляндию. На другом берегу реки мост охраняют финские пограничники.

Вскоре к советскому наряду присоединяется командир заставы лейтенант Суслов. Он еще раз вполголоса дает распоряжения рядовым и сержанту, хотя те свои ближайшие действия и так уже знают назубок. Суслов то и дело поглядывает на часы и ровно в 7 часов 55 минут, ни минутой раньше, ни минутой позже, кашляет. Не потому, что поперхнулся или заболел, а потому, что так надо.

Этого покашливания, этого условного сигнала красные бойцы только и ждут. Река Сестра не из самых широких и, соответственно, мост через нее недлинен. Советская боевая четверка вбегает на мост, бросает гранаты, стреляет по финским пограничникам - те из-за внезапности нападения убиты. Мост захвачен в целости и сохранности - такая задача и ставилась перед нарядом. Особенно отличается сержант Миненко. Мост заминирован финнами, к взрывному устройству тянутся провода, но сержант их быстро находит и перерезает. Мост цел, но ой как нескоро пройдет по нему железнодорожный состав. С этого мгновения мост предназначен для прохода иной техники.

На захват моста уходит не больше трех минут. Лейтенант Суслов, наблюдающий с берега за схваткой, очень доволен действиями своих подчиненных (лейтенанту - орден, подчиненным - по медали?). Он тут же по связи докладывает начальнику Сестрорецкого пограничного отряда майору Андрееву об успешном выполнении его приказа (а уж откуда Андреев получил приказ - секрет ли?). А с советской территории уже слышен гул многих моторов: к мосту подходит колонна советских танков - согласно приказу, ровно в 8 часов утра первый танк пересекает границу.

Вторжение началось".

Таков сюжет первых минут войны на реке Сестре, если смотреть с российского берега.

Со стороны же финского картина видится несколько иной. Схожей, но - иной. Многое совпадает, однако целый ряд деталей настолько отличен, что порой кажется - речь идет о захвате совсем иного моста, в ином месте, в иное время. Но и место, и время одно и то же. Наблюдатели только разные, на разных берегах, с разным душевным настроем.

Однако представим слово Осси Юнтинену - без сокращений.

"Мистер Грачев, благодарю Вас за Ваши статьи в "Вестнике", номера 4 и 5, касающиеся зимней войны. Я не получил еще Вашу статью в #6.

Я хотел бы представить финскую версию событий того рокового утра 30 ноября 1939 года, когда был захвачен железнодорожный мост.

В 6.57 финского времени (в 7.57 российского. - С.Г.) пограничник, сержант Лаури Куитту прибыл заступить на пост на финской стороне у Сестрорецкого железнодорожного моста. Он посмотрел на советскую сторону и увидел около 20 советских солдат, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками; солдаты вступали на мост. Их вел офицер, который довел их до середины моста, затем остановился и то и дело начал посматривать на часы. Советские солдаты держали винтовки так, словно были готовы стрелять в любой момент.

Куитту почувствовал, что он близок к тому, чтобы стать мишенью; но, с другой стороны, советские люди изображали такую готовность к стрельбе несколько раз в течение предшествующих недель. И тут советский офицер кашлянул и снова глянул на часы.

Финского сержанта бросило в холодный пот. Он понял, что советский офицер дал ему предупреждение, но он не мог покинуть пост. Офицер повернулся к своим людям, что-то сказал, после чего солдаты начали стрелять из винтовок в воздух. Куитту бросился за караульную будку. Советские солдаты побежали по мосту, советский пулемет открыл огонь, и очередь пронзила караульную будку. Сержант Куитту понял, что война началась, это было ровно в 7.00 финского времени. Затем советская артиллерия открыла огонь. Финский сержант спрятался в укрытии, в канаве, и пополз вдоль нее к станционному зданию (вокзалу).

В тот же самый момент в здании вокзала пограничник, рядовой Рассанен, и поездной контролер Хуухтанен услышали громкие орудийные залпы. Они вышли за дверь и увидели дульные вспышки советских батарей и услышали визг снарядов, летящих над их головами в сторону Финляндии. Мужчины пошли к строению пограничной заставы и постарались вызвать мостовую караульную будку, но напрасно. Сержант Раутнайнен послал патруль к мосту, люди вернулись через несколько минут и сказали, что мост под пулеметным огнем. Тогда Раутнайнен позвонил в местный пограничный штаб, но линия не действовала. Сержант Раутнайнен и рядовой Риссанен проверили другую линию, ведущую к взрывчатке, прежде чем выполнить свой долг: взорвать железную дорогу, идущую по финской территории. Мост финская армия не минировала. Два финских солдата убили из своих винтовок двух солдат Красной Армии (возможно, первые советские жертвы). Затем они увидели, как группа советских солдат с лопатами бросилась вперед к тому месту, где под железнодорожным полотном было 300 кг взрывчатки, и начали копать землю.

Раутнайнен и Риссанен бросились назад к станции, и Раутнайнен приказал рядовому Термонену взорвать железнодорожное полотно. Термонен завел рукоятью детонатор и нажал на рычаг. Прогремел сотрясающий взрыв. Пограничники разбили телефон, радио и телеграфное оборудование, прежде чем покинуть станцию; последней они взорвали пограничную заставу.

Было около 7.15 финского времени, когда пограничное отделение начало отходить к Териоки. Они видели эскадрильи советских бомбардировщиков, летящих на северо-запад; поселки, ближайшие к границе, были в пламени; советские военные корабли открыли огонь с моря. Пограничники не видели еще никаких танков".

Такова картина первых минут войны, видимая с финской стороны.

Некоторые разночтения вполне объяснимы. В советской литературе говорится о том, что мост был заминирован, что сержант Миненко успел перерезать провод, ведущий к взрывному заряду, и тем спас мост. Финны же указывают, что минировано было железнодорожное полотно возле моста, но не сам мост. Очень может быть. В таком случае сержат Миненко перерезал, очевидно, провод, ведущий от пограничной заставы к караульной будке. (Финские пограничники "постарались вызвать мостовую караульную будку, но напрасно"). А что в служебных докладах высшему советскому начальству пошла информация о спасении моста, то причина того совершенно ясна.

Во-первых, советскому командованию трудно было поверить, что мост не минирован. Как же так? Ведь на протяжении минимум месяца финны знали о приготовлениях Красной Армии к нападению - знали, знали, не могли не знать, слишком все было явно и очевидно. И за целый месяц не заминировать мост? С военной точки зрения - абсурд. Ведь видели же советские пограничники, что минируют железнодорожное полотно (недаром солдаты бежали с лопатами выкапывать заряды в попытке помешать взрыву). Полотно минировать - а мост нет? Нелогично, и потому советская сторона была уверена, что и мост подготовлен к взрыву.

Во-вторых, в суматохе боя, средь залпов батарей, гула тяжелых бомбардировщиков, винтовочных выстрелов с финской стороны, трескотни пулемета - до того ли, чтобы разбираться, что за провод перерезал советский сержант, да куда этот провод ведет, да с какой целью проложен. Железнодорожное полотно финнами взорвано, потому что обезвредить заряды не успели. А провод, ведущий к мосту, перерезали - и мост цел. Значит, потому и цел, что перерезали провод, какие в том сомнения? Кто будет устанавливать, что провод ведет не к заряду, а к телефону в караульной будке?

А в-третьих, даже если лейтенант Суслов и понял, что перерезан провод пустячный, к сохранности моста не имеющий никакого отношения, то ради усиления заслуг своей заставы вполне мог доложить по начальству, что мост захвачен в целости благодаря умелым героическим действиям подчиненных. Ну что это за подвиг - перерезан провод, ведущий к телефону в караульный будке? Уж очень это не героический объект - дощатая будка. То ли дело - перерезал провод, ведущий к подрывному заряду железнодорожного моста, чем обеспечена сохранность моста и беспрепятственный проход советских боевых подразделений и тяжелой техники через реку Сестру на финскую территорию. Совсем иначе звучит! И пошел виться этот провод в советской исторической литературе...

Совершенно очевидно, что не 4 красноармейца штурмовали мост, а практически вся застава ("около 20 советских солдат" - как раз взвод). А фамилии четырех вошли в историю то ли потому, что именно эта четверка отличилась в том бою, то ли потому, что только их фамилии фигурируют в журнале пограничных нарядов - было время их дежурства, а поскольку журналы пограничного патрулирования хранятся вечно, то их фамилии российским исследователям отыскать и выписать было несложно.

Примечательно и другое - оказывается, провокационные вступления на Сестрорецкий мост совершались с советской стороны неоднократно ("советские люди изображали такую готовность к стрельбе несколько раз в течение предшествующих недель").

Уж, конечно, эти приграничные провокационные игры были не по инициативе лейтенанта - за такую самодеятельность особисты ему бы голову свернули в момент. С дальним прицелом разработало вышестоящее командование эти вступления на мост и демонстрацию готовности к стрельбе. Мол, привыкнут финны к подобным демаршам и перестанут реагировать, а когда наступит время действовать, внезапность нападения сыграет на руку. И расчет, в общем, оправдался, так все и было: финский сержант видит, что на мост вступает вооруженное советское подразделение, но сообщать об этом на свою пограничную заставу и не думает - ничего, ему кажется, в этом особенного нет, не первый раз Советы этак маршируют. И только покашливание советского офицера подсказало ему истинный смысл происходящего.

Как странно порой отражаются факты в исторических писаниях! Вот, к примеру, этот кашель лейтенанта Суслова. О нем пишут и советские исследователи, разьясняя при этом, что своим покашливанием лейтенант дал сигнал к атаке и захвату моста. А финский пограничник считает, что советский офицер предупредил его о стрельбе, дал шанс на спасение и фактически тем самым избавил от смерти.

Разумеется, не мог советский лейтенант после захвата моста докладывать по начальству, что он кашлял для спасения финна - нет, конечно, он кашлял, чтобы этим условным знаком обозначить начало боевых действия. Но странно не то, с какой целью кашлял лейтенант на мосту, а то, что советские исследователи кашель этот заметили и включили в историю войны, а вот группу красноармейцев с лопатами, бросившихся спасать железнодорожное полотно от взрыва и наверняка разорванных на куски 300-килограммовым зарядом - нет, не заметили, не пишет о них никто. Гибель десятков советских солдат в первые же минуты войны - незначительный для советских историков факт? А кашель командира взвода - значительный?

Финский спасшийся сержант Куитту свидетельствует, что советские солдаты стали стрелять только после словесного приказа: "Офицер повернулся к своим людям, что-то сказал, после чего солдаты начали стрелять из винтовок в воздух", - об этом финским историкам только Куитту мог рассказать, никто другой. И если все происходило именно так, как он рассказывает (а ничто не говорит об обратном), то фигура командира заставы Суслова вырисовывается совсем иным светом: из солдафона, тупо выполняющего спущенный сверху роковой приказ, он превращается в Человека, по мере своих сил и возможностей смягчающего трагичные последствия своих подневольных служебных действий. "Солдаты начали стрелять из винтовок в воздух"! Ну что это за действия при захвате моста - стрельба в воздух?

Ах, давний молодой лейтенант, симпатичный ты, видно, человек, какие же думы ты передумал в эту долгую ноябрьскую ночь, как же тебе не хотелось, чтобы умирали люди, как же тебе не хотелось начинать эту грязную войну...

Даже этого одного начального эпизода войны, длившегося всего несколько минут и уже, казалось бы, совершенно четко описанного советскими и позднее российскими исследователями, - даже этого эпизода достаточно, чтобы еще раз убедиться, как важно взглянуть на события той войны глазами другой стороны, какими новыми и весьма существенными подробностями дополняются благодаря этому известные факты, насколько полнее вырисовываются былые события, как они обогащаются новой фактологической и психологической плотью.

Нельзя не поблагодарить финского корреспондента "Вестника" Осси Юнтинена за его краткое, но содержательное послание. Хочется верить, что он сможет прочитать и этот номер журнала.

Наверняка финским историкам, публицистам, литераторам есть много чего сказать российскому (равно как и эмигрантскому) читателю о той войне, которую финны именуют "зимней".

Финны героически сопротивлялись своему агрессивному соседу, этому неповоротливому, неуклюжему Голиафу, и защитили страну, и не потеряли независимость, и выстояли в неравной смертельной схватке.

Вместе с тем совершенно очевидно, что как бы ни дополнялась фактура этой войны, какими бы новыми деталями она ни обрастала, - ее хищный, захватнический характер со стороны Советского Союза остается бесспорным.

Станислав Грачев (Канада)


Уважаемая редакция!

Благодарю за интересный материал С.Грачева. Взгляд на Зимнюю войну с точки зрения Советского Союза - большая редкость. Хотелось бы сделать замечание по поводу "линии Маннергейма", якобы простиравшейся на 135 км в длину и на 95 км в ширину в районе Viipuri (Выборг). Последняя цифра - выдумка советской пропаганды, необходимая для объяснения жалких успехов РККА. Следующие данные взяты из книги Рейно Аримо (Reino Arimo, Suomen linnoittamisen historia 1918-1944. - Otava, 1981).

Длина линии Маннергейма в районе Карельского перешейка действительно равнялась 135 км. Но вдоль этих 135 км было установлено всего 68 цементных бункеров, то есть в среднем один бункер на 2 км! На строительство ушло 4% цемента по сравнению с количеством цемента, потраченного на возведение линии Мажино! Касательно же укреплённости линии Маннергейма, то, по словам одного из финских офицеров, защищавших её, "ширина её была такой, какая и предусматривалась по проекту: 120 см от одной стенки траншеи до другой". Между основной оборонительной линией (упомянутая у С.Грачева высота 65,5 была чуть восточнее деревни Summa, около 30 км к северо-востоку от Viipuri) и Viipuri была одна совершенно неукреплённая траншея в 15 км от города и вторая такая же траншея в южном пригороде.

Осси Юнтинен (Финляндия)


Уважаемая редакция!

Для меня было большой радостью прочесть в #6(213) вашего журнала статью доктора Голубовского о замечательном генетике В.П.Эфроимсоне. Он был таким же замечательным человеком, и память о нем должна сохраниться не только среди ученых. Я был знаком с В.П. с начала 70-х годов до его смерти в 1989 году, но одностороннее заочное знакомство произошло гораздо раньше, когда я в #10 "Нового мира" за 1961 год прочитал его статью "Родословная альтруизма", где В.П. обосновывал происхождение альтруизма в становлении человечества с генетической точки зрения. Это было очень неожиданно: ведь борьба за выживание должна была развивать в пралюдях отнюдь не альтруистические инстинкты. Но В.П. показал, что выживали и оставляли потомство именно те племена, взрослые особи которых при появлении опасности не убегали налегке, а прежде всего спасали своих детенышей; что выживали те племена, которые не считали обузой стариков, не способных уже добывать пищу, а заботились о них, так как в те дописьменные времена старики были хранителями опыта. Таким образом, альтруизм в современном человеке появился не только в результате воспитания, но имеет в своей основе более глубокие и надежные корни. Позже В.П. говорил мне, что А.Д.Сахаров сказал по поводу этой статьи: это - последняя надежда человечества, то есть не статья, а генетические корни альтруизма.

Здесь я хочу дополнить статью М.Д.Голубовского рассказом о некоторых сторонах жизни В.П.Эфроимсона.

Приезжая из Харькова в Москву, я обычно останавливался у Аси Великановой. Ася, как и ее сестры Таня и Катя, была активой участницей правозащитного движения. Таня, друг А.Д.Сахарова, была наряду с С.А.Ковалевым редактором неуловимой для КГБ "Хроники текущих событий", Катя и Ася участвовали и в "Хронике", и в Фонде помощи семьям политзаключенных Солженицына, и конечно, во многих других правозащитных делах. В.П. был соседом Аси и ее подопечным, так как жил один. Он был полушутя влюблен во всех трех сестер, был с ними преувеличенно, чуть-чуть юмористически галантен, целовал ручки и раздавал комплименты. В.П. бывал у Аси почти ежедневно, и каждый, даже мимолетный его приход был как подарок судьбы. Сколько бы гостей ни собиралось у Аси, В.П. всегда был центром внимания и рассказчиком номер один. Он был настояшим энциклопедистом XX века, он прожил необычайную жизнь (так, в перерыве между отсидками 30-х и 40-х годов, во время войны, он был начальником разведки дивизии и с сокрушением вспоминал, как он проспал возможность изменить ход Второй мировой войны. Его разведка взяла в плен немецкого инженера, который участвовал в строительстве оборонительных сооружений в Нормандии. Коротко допросив немца, В.П. понял, что оборона была не очень сильна, и решил доставить его к высшему начальству, чтобы дать козыри советскому правительству, настаивавшему на скорейшем открытии второго фронта. Однако на ночлеге, когда В.П. спал, случайно зашедшие в хату солдаты расстреляли пленного...), и у него был замечательный талант рассказчика. Не раз возникало у меня желание записать его рассказы на магнитофон, но, во-первых, я боялся спугнуть микрофоном его вдохновение, а во-вторых (или во-первых?), разговоры наши были такого свойства, что их запись была бы ценным подарком для КГБ, а обысками и арестами вокруг пахло все время. Невозможно передать в пересказе прелесть его речи. Однако, я думаю, одна его запись все же сохранилась.

31 октября 1985 года в Политехническом музее был вечер памяти академика Н.И.Вавилова. Страна только начала отходить от брежневско-андроповских заморозков, интерес к таким вечерам был огромный, и зал был переполнен, пришло много молодежи. Из первого ряда торчала палка с микрофоном на конце. Выступали академики, сотрудники и ученики Вавилова, режиссер первого, "реабилитационного", фильма о нем. Все было ново, интересно, но "в рамочках". Слово попросил и В.П. Думаю, председатель, пустивший его на сцену, покрывался холодным потом каждый раз, когда вспоминал о том, что произошло дальше.

В.П. начал: "Мне уже 77 лет, у меня было 3 инфаркта, и я не могу больше ждать, выбирая аудиторию для выступлений. Не верьте тому, что Вавилов умер от сердечного приступа. Он умер от пеллагры, то есть от голода. Человека, давшего стране миллионы тонн пшеницы, уморили голодом в тюрьме. Вы знаете, как развивается пеллагра? Опухают ноги, превращаясь в неподвижные колоды, на теле появляются язвы..." - и В.П. описал очень натурально течение и исход болезни. Затем он перешел к сталинским временам вообще.

Не помню, что именно он говорил, но знаю, что публичные речи с обвинением Сталина не в ошибках, а в преступлениях стали возможны лишь года через 2-3. Президиум собрания был в шоке, но еще не в нокауте. А когда В.П. перешел от истории к современности, некто из президиума подошел к нему и тихо сказал ему что-то - известно что. В.П. ответил, обратившись к залу в микрофон: "Меня хотят лишить слова. Я прошу у вас разрешения продолжать выступление". Ответом ему был гром аплодисментов. И В.П. продолжал: "Не бойтесь ядерной войны. Ядерной войны не будет. Эту угрозу выдумало советское правительство, чтобы было легче управлять вами, чтобы брать большие налоги и объяснять низкий уровень жизни" и т.п., не помню уже точно, но таких речей я не слышал до самого роспуска Советского Союза.

А в конце В.П. неожиданно повел себя как опытный политический лидер. Он сказал: "Я прошу вас помнить о том, что я вам здесь говорил. Будете помнить?" "Будем!" - громыхнул в ответ зал. "Не забудете?" - "Не забудем!" Зал принадлежал ему полностью. Захоти В.П. тут же организовать новую партию, в нее сразу бы записалось несколько тысяч. (Но до новых партий оставалось еще 4-5 лет.)

А вечер был испорчен бесповоротно. Выступили еще 2-3 оратора, но публика не обращала на них никакого внимания. И как только заседание объявили закрытым, ползала ринулось к В.П. - выразить восторг, поделиться мыслями, спросить телефон (В.П. давал, и многие потом звонили). Администрация терпела это безобразие минут 10-15, а потом по радио попросили очистить зал для уборки. Однако делу это помогло мало, так как толпа теперь собралась у подьезда Политехнического музея прямо на виду у Лубянки. Тут и подошла к В.П. девушка и раздельно сказала ему: "Владимир Павлович! Мы не забудем" - и ушла со своими спутниками. В зале я сидел близко к ним и теперь узнал их. Это были молодые люди с микрофоном из первого ряда. Я уверен, что они не забыли этот вечер, а может быть, сохранилась и запись. Толпа, однако, не расходилась, и В.П., отвечая всем сразу, выглядел очень усталым. Ему действительно было 77 лет, и он действитело перенес не только 3 инфаркта, но и много чего еще в своей жизни, и эмоциональное напряжение этого вечера ему тоже далось нелегко. Я и сын Аси Коля Мюге (теперь он по примеру своих родителей и В.П. тоже биолог, живет в Москве) буквально под ручки вывели В.П. из толпы и усадили в такси.

Пару дней мы ожидали если не ареста В.П., то каких-то других явных неприятностей, но времена, видимо, уже начали меняться.

Кроме воспоминаний и фотографий, у меня сохранилось письмо В.П. История его такова. Обсуждая раритет тогдашнего времени - стенограмму процесса троцкистко-зиновьевского блока - мы обратили внимание на поведение Крестинского. Единственный из подсудимых он не признал свою вину. Хотя на другой день опомнился, раскаялся и вину признал. Уже в Харькове я нашел какие-то дополнительные сведения о Крестинском и написал о них В.П. Его письмо является ответом на мое. В какой-то степени письмо дает представление о таланте Эфроимсона-рассказчика.

"Глубокоуважаемый А.А.Тульчинский (он же, подозреваю, Алик) По поводу В/письма относительно Крестинского.

Несколько лет назад умерла моя хорошая приятельница, старая коммунистка, которую чуть не повесили при немцах в 1918 г., потом она была связана с крымскими партизанами, воевавшими с белыми, потом работала с Луначарским (в числе прочих веселых вещей рассказывала, как она запретила в войсках, отправляемых воевать в Польше, Шопена, и как, после ее довольно забавного объяснения Луначарский ее запрет отменил). Ну, разумеется, в 1937 г. она была цапнута, ее отправили куда-то на Север, и там она встретилась с другим з/к, врачом, которую в вечер 2.3.1938, когда она работала в органах, почти наверняка на Лубянке 2, позвали установить, можно ли будет завтра, 3.3.1938 г., представить Крестинского на суд. Она обнаружила еще живой мешок костей и заявила, конечно, что его завтра на суд доставить никак невозможно. Тем не менее, на другой день "Крестинский" был доставлен в суд и вполне признал всю свою вину и участие в право-троцкистском блоке.

Я вполне допускаю, что если двойник и не был подготовлен заранее, то его можно было подготовить за ночь, подгримировать и т.д. для всей публики. Но совершенно немыслимо, чтобы остальные 20 подсудимых, сидевших рядом с ним, не опознали грим и подделку. Но они промолчали. Моя знакомая давно умерла в б-це старых большевиков. Конечно, давно умер и врач, заявивший, что Крестинского на другой день представить невозможно. Могу поискать фамилию своей знакомой в старой записной книжке (Вы знаете, что с ноября 1949 г. я не помню имен1 и даже усомнился Алик ли А.А. Тульчинский), но едва ли от этого будет толк.

Кстати, эта старая большевичка, вместе с другими, вернувшимися из дальних странствий, подписала коллективное письмо о том, что старых большевиков-философов из Коммунистической Академии и И-та Красной Профессуры усиленно разоблачали на очных ставках два чрезвычайно видных ныне деятеля, К. и Ф...П.Н., о чем они узнавали от избиваемых на допросах сокамерников. Установив из мозаичных сведений целостную картину разоблачений, они написали коллективное письмо в КПК и через 7-10 дней отправились туда за ответом. Встретили их неласково. "Вы хотите Варфоломеевскую ночь? Варфоломеевской ночи не будет, а вот то, что Ф. не будет больше главредом N-ского журнала, мы вам обещать можем".

О своих красочных воспоминаниях о другом процессе, по которому в 1933 г. было расстреляно человек 70, перечисленных в газете, и потрясении проф. П.Ф.Преображенского (поскольку 1 из 70 дней 5 пробыл с нами и кое-что рассказал), как-либо в другой раз. Помню только, что у нашего кратковременного товарища была какая-то сх (так в тексте. - А.Т.) фамилия, что он был директором (начальником?) льнотрактороцентра, что его "уговорили" арестом жены и увозкой 3-летней дочери сестрой жены. Нет времени заглянуть в газету весны 1933 г. с перечнем 70 расстрелянных, чтобы вспомнить его фамилиё, хоть его облик я помню очень хорошо, как и его рассказ о том, как его уговаривали выполнить долг коммуниста, дабы за беды винили не партию, а коммуниста, как он взбунтовался, когда ему вставили в "признание", что он получил 200000 ре из-за границы за вредительство (мол - вам нет никакой нужды делать меня вредителем продажным, пусть я буду вредителем идейным). Поладили на том, что он подписал получение 300000, но тут же стояло, что он их раздал "сообщникам", так что себе он ничего не оставил.

Помню беседу с бывшим наркомземом Татарии, затем директором совхоза-гиганта, густопсовым большевиком, который по дурости подписал показание, что хотел этот свой совхоз сжечь. Кажется, я его отправил на смерть, объяснив, что он сделал. Он отрекся от ложного показания. Больше я его не видел".

На этом письмо не кончается, а буквально обрывается. Конечно, предполагался дальнейший разговор при встрече, но его я уже не помню. Даты нет, но на почтовом штемпеле можно различить 1981 год.

Александр Тульчинский (Оклахома)


ПРИМЕР ОДНОЙ ЖИЗНИ ИЛИ ЭТОТ УДИВИТЕЛЬНЫЙ МАРК

На своем долгом веку я знал и писал о многих хороших людях, заслуживших признательность и уважение общества. И вот теперь мне надо написать о нем - Марке Горбане. Отчего же так горько и трудно мне это сделать? Оттого - да! - что он был мой друг и оттого, что не хватает слов...

Вот он был рядом с нами, выходцами из пост Советского Союза, начавшими иную жизнь на дальних берегах Потомака, и вдруг в один злосчастный миг его не стало. И только тогда, когда он сжег свою жизнь, без остатка, с обоих концов, - ради нас! - только тогда, оглянувшись, мы поняли, что был среди нас не просто хороший, а великолепный, замечательный человек, осознали, как будет недоставать нам его неуемной энергии и горячего сердца. Сам за собой, впрочем, он заслуг не признавал, считал себя вполне обыкновенным.

Да таким он и был - удивительный Марк - естественным, скромным, обыкновенным.

Хотя, нет, что-то в нем было и особенное. Что же?

Расположение и неиссякаемый интерес к людям, постоянный душевный отклик, постоянная нацеленность на добро. Смею уверить, что в наших близ-вашингтонских пределах вряд ли сыщется постсоветский пришелец, которого он бы как-то не поддержал. В течение 9 лет, от первого до последнего часа, он только и делал, что творил добро. И доказал всей своей жизнью, радением о других и менее всего - о себе, что выше этого блага нет.

Во все это время, самовольно обратив себя в некий Центр по устройству и содействию эмигрантам, он принимал каждого прибывшего "оттуда", делая все - от первичного оформления документов до ходатайства о гражданстве.

Ничто, кроме зова собственного сердца и абсолютной порядочности, не понуждало его так поступать, ведь были (и есть!) в общине люди, которые по долгу службы и - тысяча извинений! - получаемого жалования обязаны заботиться о беженцах.

Но абсолютная порядочность - это как абсолютный слух: если есть, то есть, а если нет - то навеки!

Некоторые жители наших пригородов вспоминают, что когда, приехав сюда, они оказались в полной растерянности, Марк приютил их в своем доме и на следующий день повез в нужные учреждения, уплатив, кстати, за автобусные билеты, потому как ни до, ни после у него не было автомобиля.

Он все мог, этот Марк, поскольку видел в том смысл своей жизни.

За одного он хлопотал в "Фудстемпах", другому заполнял "аппликейшн фор рент", третьей дозванивался до Конгресса, ускоряя вызов дочери из Молдовы, четвертого возил с собой на экскурсию в Национальную галерею, а двадцатому или тридцатому звонил, сообщая бесценную информацию:

- В корейском магазине можно, по случаю, купить свежую рыбу... Где этот магазин? Говоришь, по адресу вряд ли найдешь? Тогда, погоди, сейчас приеду к тебе, повезу.

Даже так... (А нужно ли - сомневался кто-то, но умолкал, понимая по выражению его лица: да, неотвратимо!)

Натуру не переделаешь.

Где бы ни собирались "русские", то есть евреи, а собирались они главным образом в "Джуйке", то замечали прежде всего: в фойе за столом сидит Марк Горбань, а вокруг его белой головы сгрудились посетители, получающие всевозможную консультацию.

Такая жизнь: всегда на людях, всегда с людьми и - для них, для себя?

...Подробностями о себе и о своей жизни Марк делился скудно. За несколько лет близкого общения с ним я узнал только, что отец его был одесским мастеровым человеком - искуссным медником, да что сам Марк служил в проектном институте.

Еще одна существенная - увы, трагическая - деталь биографии: в первые же дни оккупации Одессы гитлеровские изверги расстреляли его отца, его сестру со всей ее семьей, включая семилетнего сына... (Где вы, нынешние адепты и адвокаты нацизма, утверждающие, что никакого Холокоста и не было?!)

Естественно, что всеми фибрами души Марк ненавидел фашизм, антисемитизм и всяческое зло.

Еще чего он на дух не терпел - это Большой Лжи и смрадного дыхания "всепобеждающего учения коммунизма"...

Там, в Одессе, чувствуя себя под колпаком, Марк существовал как бы автономно, жил и "гулял сам по себе", не "поддерживая" и не "одобряя".

Там, в Одессе, как и здесь, в Силвер Спрингс, дом его был всегда полон единомышленников и знакомых, заглянувших, чтобы обсудить с ним свои тревоги, спросить совет, потолковать с интересным собеседником и сказать: спасибо!

Казалось бы, что здесь, посвятив себя служению беженцам и имея с ними забот выше головы, организуя к тому же групповые походы и поездки по всей Америке, и т.д. и т.п. - казалось бы, что после всего этого Марк угомонится.

Но нет, он был не таков - и в один прекрасный день он снова поразил всех - в почтенном возрасте близ 80, в одночасье обратившись еще в штатного учителя английского в "Джуйке".

Это казалось невероятным, потому что никакого педагогического опыта у него не было и сам он еще толком не освоил английского... Опять-таки позвало сердце: нужно было людям - близились экзамены на право гражданства, и жизнь без "языка" - не жизнь.

И, представьте, невозможное произошло: Марк Горбань стал одним из самых продуктивных учителей.

Бесспорно, он проигрывал другим преподавателям почти по всем статьям - среди них были настоящие мастера, знатоки английского. Он, впрочем, и не собирался тягаться с ними. Просто, обложившись словарями, пособиями по грамматике, хрестоматиями и методиками, он сам потихоньку "грыз гранит", осваивая квалификацию.

У Марка было только одно преимущество перед мастерами: взаиморасположение и полное взаимопонимание с пожилыми студентами. И этот могучий фактор сработал: в класс Горбаня рвались и не могли попасть... Но всё закончилось закономерно: в конце концов Марка Мироновича из "Джуйки" уволили... Оттого, наверное, что яркий свет бросает на окружение тень... Радение о других, самоотверженность и прочие достоинства нравятся до определенной меры... Короче, его рассчитали. Но нет худа без добра: у Марка, теперь внештатного, ничем не сдерживаемого, появилась возможность развернуться во всю волонтерскую ширь, и он основал, один за другим, целых три "вольных" класса, что доставило огромное удовольствие "студентам". И ему самому. Да, ему тоже. А чем плохо? Единственная "корысть". Дай Бог подобную каждому...

Нагрузки и перегрузки, к сожалению, его не остановили - он растрачивал себя без оглядки.

...Перечитал все сначала и подумал: ради чего я это написал? Отдал дань великолепному человеку? Конечно, ради него! Но больше - ради нас самих. Приближаюсь к опасной, дискуссионной черте: не кажется ли вам, друзья, что если в нашей среде, среде эмигрантов из России, ощущается какой-то дефицит, то это дефицит внимания и взаимоуважения? Наша больная проблема? Нет? Чувствуете: "вас не касается"? Ради Бога: не берите в голову! Живите в ладу с самим собой.

А закончить хочу словами: Марк Горбань был счастливый человек. Был... Ничего - увы! - не вернешь...

Но память о нем поможет нам стать чуточку добрее и лучше.

Михаил Львовский (Мэриленд)


1 В.П. рассказывал, что при втором аресте он заставил себя забыть имена знакомых, чтобы не проговориться под пытками. Не представляю, как это можно объяснить научно. Во времена нашего знакомства память на имена у него, действительно, была плохая при феноменальной памяти вообще. - А.Т.  Назад

 
Содержание номера Архив Главная страница