Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #8(215), 13 апреля 1999

Александр ЕРШОВ (1939-1979)

С КИНОКАМЕРОЙ ПО СИБИРИ

Немало пришлось поездить по бескрайней сибирской земле со своей кинокамерой в поисках сюжета для документальных фильмов. Вот и снова отправился в путь, специально для того, чтобы с Тувинского тракта снять закат солнца. Рассказывали, что именно в тех местах закат изумителен, потому, не колеблясь, собрал аппаратуру, пожитки и, договорившись с водителем попутной машины, выехал из Абакана.

Когда добрался до места, и машина, оставив меня на перевале, скрылась за поворотом дороги, сразу почувствовал себя отрешенным от мира, беззащитным огоньком жизни среди неприступных твердынь, но как только освоился с обстановкой - расположился в покинутой сторожке - и вышел к уступу скалы, был потрясен красотой этих мест.

Горы, горы кругом. Синяя дымка оттеняла глубокие впадины, воздух был прозрачен и до остроты свеж. Снежные вершины светились как бы изнутри. Далеко внизу расстилалась долина, напоминающая собой чашу, из которой молочно-белыми струйками медленно поднимались испарения. Словно кадильный дым, тянулись они к небу. Наверно, сюда, с этой скалы, ламы, жужжа и прищелкивая языком: "зум... зум... зум...", - когда-то возносили свои молитвы... А над головой, зловещими духами парили большие черные птицы. Их тревожные крики множились по ущелью, становилось как-то не по себе. Не удивительно, что такая обстановка вызывала мистическое настроение. Что же до заката солнца, то описать его невозможно. Воистину, удивительное зрелище угасающего дня, переходящего в светящуюся ночь. Восторгам моим не было конца! Кадры эти мне были необходимы, о них я мечтал, за ними добирался в край ветров и безмолвия. И вот наконец-то я их запечатлел на пленку.

В сторожке пришлось прожить три дня до появления попутной машины, которая спустила меня с вершины в степь. Идешь по степи, кажется, что топчешься на одном месте. Это не от ощущения однообразия, а от чувства необъятности. Степь, она живая, переменчивая, способная пробуждать добрые мысли, и, что удивительно, именно в степи непременно с кем-нибудь да и повстречаешься.

Вот и встретились! Далеко-далеко появилось пятнышко, кто-то двигался мне навстречу. Прошел час, может два, пока мы поравнялись. То была отара овец, сопровождаемая чабаном на коне и двумя сторожевыми собаками. Чабан - он словно забытый временем бессменный часовой. О чем думает? Наверное, о том, что где-то далеко шумят большие города, и все достижения тех городов проносятся мимо него, как этот завывающий, гудящий степной ветер...

Псины обнюхали меня. Видя, что хозяин спрыгнул с коня и пошел ко мне, они сразу отошли в сторону, улеглись, но на всякий случай недружелюбно поглядывали в мою сторону, готовые напасть при первом сигнале. Равнодушные ко всему овцы засеменили дальше, не поднимая голов. Наше знакомство было очень кратким. О чем-то друг друга спросили, пожелали доброго пути и разошлись - чабан поспешил за отарой, собаки бросились наводить порядок среди отстающих животных, а я побрел путем, не знающим дорог. Все же успел снять несколько кадров удаляющейся отары и собак с огромными пушистыми хвостами.

Теперь далеко, на фоне сиреневого неба, вырисовывалась одинокая фигура пастуха на рыжем коне.

ПО ДОРОГАМ ТУВЫ

Не пришлось мне долго отсиживаться на студии в Иркутске. Снова в рейс. В этот раз предстояло снять сюжет о шоферах дальних трасс. Все бы было хорошо, если бы не зима, которая стремительно надвигалась на нас. Ну что же, рассуждать не было времени, откладывать - тем более. Еду, еду опять на попутных машинах. Дорога то сбегает в долину, то взмывает круто в гору. На гребне одного из ближайших холмов проступает вывороченная скальная порода, напоминающая доисторическое чудовище.

- Здеся летом цветов каких толь нет, - вспоминает водитель, - цельные букеты. Чой ты, парень, летом не приехал? Тепереча трудно буде снимать.

- Так уж получилось. Мне не привыкать.

- Ну, ну, давай!

Проезжаем темным кедрачом. На ветках лежит уже снег. Деревья походят на новогодние елки, украшенные ватой. На опушках гроздья рябин кажутся красными шарами. Едешь - и вдруг охватывает досада. Ведь нет ничего. Это всего лишь игра моего воображения. Впереди опасная дорога, пропадающая за несущимся навстречу шалым снегом. Снежинки тычутся в ветровое стекло, налипают. Сквозь очищенный "дворником" треугольник появляются расплывчатые очертания то леса, то скал. Из снежного тумана внезапно возникают встречные машины. Водители приветствуют друг друга гудками, таков тут обычай. Наша машина загружена спиртом, посему мы вынуждены ехать крайне осторожно. Нас то и дело обгоняют. Глядя на водителя, вспоминается собачий футбол в цирке, когда вратарь истошно брешет, потому что привязан к воротам, как и мы к нашему бесценному грузу.

Быстро наступает ночь, а нам еще далеко до заезжей, хотя дом шофера - вот он, кабина. Тут свой уют, свои вещи, все то, что сопровождает водителя в его многодневном пути. Для утехи души в кабине расклеены портреты кинозвезд и ярких девиц из модных журналов. В этих суровых мужских буднях они напоминают ему домашнее тепло, женскую ласку. Один чудик умудрился наклеить репродукцию с картины Тинторетто - "Происхождение Млечного Пути". Конечно, шофер видел в картине нечто иное, чем то, что олицетворил великий художник!..

Дорога круто сбегает с горы. Снега в долине как не бывало. Не успели и несколько километров проехать, как снова крутой подъем, снова нас подбрасывает к небу. Темнота теснит со всех сторон. Когда блеснет где-то там далеко огонек поднимающейся на перевал встречной машины, похожей на летящую во тьме комету, хочется прижаться к скале. На перевале останавливаемся. Встречный МАЗ, подъезжая к нам, тормозит. Высовывается из кабины голова:

- Привет! Ну, как тама дорога?

- Дорога? ..........!

- А снегу?

- .........!

Это означает: все путём, ехать можно. Вот так и перебрасываются водители путевыми сводками - коротко, ясно!..

- Ты уж не обессудь, - оправдывается шофер, - такой уж мы народ. Бывает, днями молчим, а встренимси, ничо путем не умеем друг дружке сказать.

Едем, молчим. Каждый думает о своем, о том, что подстерегает нас в темноте. На очередной стоянке неожиданно глохнет мотор. Водитель просит покрутить ручкой, а она, проклятущая, к моему стыду, не желает даже разок провернуться. Досадно. И все же, в последней попытке, решив последовать бравому примеру, выругался да так рванул, что ручка больно стукнула меня, зато мотор заурчал, поехали. Словно конь, учуя близость конюшни, машина пошла разрывать тьму последних километров к светящему далеко впереди "маяку". Наконец добрались, наконец заезжая.

Во дворе выстроились огромные МАЗы. Они смотрелись серыми громадами, похожими на слонов. Вблизи кабины, отделенные от кузовов, с чуть выгнутыми ветровыми стеклами напоминали головы стрекоз. Признаюсь, довольно странное сравнение, но пусть уж останется таковым.

Входим в помещение. С трудом находим свободные места. Даже не верится, что нас ждет отдых, что можно будет поесть, согреться и выспаться. В столовой жарко, накурено, не продохнуть, сплошной махорочный туман. Заезжие - почти все водители.

В дальнем углу столовой на полную катушку включено радио. Диктор терпеливо объясняет, как следует понимать классическую музыку, но никто передачу не слушает. За столами сидят усталые парни, им не до музыки. Они громко жуют, громыхают посудой, шаркают сапожищами. Одна компания - та, отобедав и обогревшись, играет в шахматы. Болельщики обступили стол. Шахмат не видно, одни лохматые головы. Смех, выкрики, острые словечки. Все это напоминает картину о казаках, что пишут письмо турецкому султану. Спорят о том, кто изобрел шахматы. Один чудик доказывает, что их придумал Чингисхан, другой утверждает, что не кто иной, как сам Петр Первый. Не знают они историю шахмат, зато играют азартно. Это не вдумчивая мудрая игра, а настоящая рубка.

- Василь, хватай офицера! Бери, те говорят, не то вывернется зудырный!

- Маслов, давай! Чо рот разинул?!

- Мат!

- Я ж те упреждал!

Следует многозначительное "трам-тарарам"... Надо заметить в оправдание, ругаются водители беззлобно. Ругань их безо всякого смысла. Она просто придает разговору необходимую, по их мнению, эмоциональную окраску.

Страсти накаляются, нервы на пределе. Болельщики то и дело самовольно хватают фигуры, ставят их туда, где, кажется, нужно им быть. Крики протеста игроков, фигуры снова водворяются на свои места. Вконец раздосадованный неудачной игрой парень вскакивает и нахлобучивает партнеру ушанку на глаза.

- Да пошел ты .....!

Тут в столовую заглядывает уборщица. Лицо сонное, морщинистое, злобное.

- Докель буду тута вас сторожить? Мне убираться надоть. Пошто токмо такой беспонятливый народ? Усё-те у них есть. Им токмо бабы в постель не хватат.

- Мать, ты пошто хайлаешься?

- С мужиками у меня разговор короткий. Выкатывайтесь отсель по-шустрому!

Усовестились парни, стали по-одному расходиться. Собрали раскладушки, улеглись. Улеглись и мы. Сосед перед сном стал рассказывать:

- Еду, знать вот. Гляжу чой-то выбегло на дорогу, подумал, человек кинулси, а то рысь оказалась. Придавил ее колесом, пришлось добить монтировкой. Привез зверя в Туран, а тама в окурат корреспонденты московские чаевничали. Завидели рысь, стали фотиографировать. Я у сторонке стою, наблюдаю. Апосля и меня пригласили заснятьси, на добрую память. Стали прощаться, говорят: "Получай за шкуру". "Не продажная", - отвечаю. Стали уговаривать, не уговорили. Однакоть, у прошлом годе прислали из Москвы фотокарточку, видать, было у них человечество. Ну, давайте, мужики, спать.

На том и затихли.

В СТОРОЖКЕ ПАСТУХА

Сибирские просторы укутались снегом. Холодно, а я опять собираюсь в дорогу. Попутно мне поручают задание - снять недостающие кадры для стыковки к фильму о зимовке скоте. Для этого необходимо заглянуть к знакомому пастуху - Найдану. Не дождавшись машины, отправляюсь в путь в надежде, что машина догонит. Дорогой малость заплутал и наткнулся на преграду, которая вынудила меня перейти вброд таежную речушку. Глубина была немалая, холод дикий. Выбравшись на берег, сразу вычерпал воду из сапог, а она тут же примерзла к земле. Кое-как добрался до шоссе. Смотрю - подъезжает машина, останавливается. Ба! Знакомый, повезло.

- Чой-то, Сашка, ошалел малость?

- Ничего, обошлось. Я к Найдану-пастуху собрался.

- Давай залазь, подкину.

Я не заставил себя упрашивать. По пути водитель угостил меня огромным кусищем колбасы и краюхой домашнего хлеба.

Просыхаю у печки в сторожке старика Найдана. Пью чай из жестяной кружки. Вваливается, стуча сапогами, незнакомый малый.

- Ты чой-то здеся загораешь? - спрашивает.

- Промок, как видишь.

- Ну, ну. А гдей-то хозява?

- А тебе кого надо?

- По мне хоть Гарму, аль старика, усё едино.

- Они ушли в кошару, скоро вернутся. Садись чай пить.

- Эт завсегда пожалуйста!

Мужик подсел к печке, налил в кружку чай и начал рассказывать о замерзающих патрубках.

- Их укоротить надоть.

- Непременно укоротить, - охотно соглашаюсь с собеседником.

В это время входит Найдан, смеется, подмигивает мне раскосыми глазами. Он-то знает, что я не шофер. По нему я человек особенный. За Найданом появляется Гарма.

- У тебя машина где? - все не унимается незнакомец? - То-то.

- А я без машины, сам по себе.

- Ты даешь!

Время вечернее, сидим, ждем ужина, что готовит старый Найдан. Из Москвы по радио передают репортаж о блистательной Улановой... "Какое счастье, - заверяет диктор - видеть ее в танце".

Гарма пристраивается на ящике и прилаживает пастушечий хлыст к кнутовищу. Кажется, он не слушает передачу. Весь в работе, морщится, затягивая узел зубами.

- О, готово! - радуется.

И, хлесь о пол. Пыль столбом...

- Поглядишь, вот так уся жись пролетит, - неожиданно изрекает. - Поразмышлешь, апосля скажешь самому себе: раз уж дураком родился, так и живи весь век с баранами. Уланову те сроду не видать!

Значит, слушал передачу, переживал.

- Не унывай, Гарма, может, еще побываешь в Большом театре. Вот наградят вас, в Москву пригласят. Уж кто-кто, а вы того заслуживаете.

- Поди им тама до нашего брата!

- Не говори. Ваш труд почетный. Пусть увидят, оценят.

- Да ладно, обойдемся без наград. Давай лучше к столу, в Москву завсегда поспеем, вот и Найдан лапшу нам сварил.

- Дед, а дед! Что же ты в лапшу рыбную консерву запустил?

- Ээ-т ничо! Для нас, пастухов, главное дело, чтоб ложка - воткнешь - торчала, вот товда скусно.

Не задержался я у пастухов. Заснял "крупешником" знатных баранов, распрощался с гостеприимными хозяевами. Гарма проводил меня до дороги, донес кинокамеру, а потом долго махал ушанкой, становясь все меньше и меньше, пока совсем не исчез из виду. Водитель машины попался неразговорчивым, и меня стало клонить ко сну...

"ВЕСЕЛАЯ ПОЛЯНА"

Однажды приехал я на очередную съемку в село с необычным названием Веселая Поляна. Стою в нерешительности возле машины, рюкзак вывалил на обочину, а самому почему-то невесело. Чувствую, что кто-то ко мне подошел.

- Тебя как звать-то?

Оборачиваюсь на голос, передо мной стоит этакий бравый сибиряк.

- Саша, а что?

- А я - Гриша, - басит верзила, протягивая руку.

Так просто и познакомились.

- Гриша, где бы тут у вас подзаправиться?

- У столовой, а то где ж ешо?!

- Тогда пошли?

- Давай!

Вот и столовая, а по Веселой Поляне - местный ресторан. Входим в зал, освещенный одной только лампочкой, правда, под роскошным хрустальным абажуром. Какие-то люди сидят за столиками, остальные топчутся у буфета. Ба! Да как же они все одеты, замечаю на ходу. Не то, чтобы бедно, отнюдь нет. Скорее небрежно, кто в чем: в куртках не по росту, телогрейках и свитерах не по плечу, все в шапках. Да ведь и я-то не украшаю эту компанию. На мне брезентовая штормовка, вельветовые брюки, огромные ботинки-вездеходы, за плечами тяжеленный рюкзак с аппаратурой. Таких в московские рестораны не пускают!

Конечно, и не к удивлению, на высоких нотах бубнит белобрысый малый: "Есть у летчика мечта - высота, высота..."

- Дружище, ты бы что другое спел! - кричит через весь зал красивая молодуха. - Зарядил - "высота, высота". Смени пластинку, аль заткни свою скворешню!

- Ну, товда, мадама, Господи по-ми-луй!

- Да пошел ты на фик!

- А ты не выражайся! Видали мы таких красавиц!

Нам подали две щербатые тарелки с чем-то непонятным.

- Вы чо тут наклали? - рычит Гриша, отодвигая свою порцию.

- Так ежели браво стряпати, свиней нечем буде кормить, - оправдывается подошедшая стряпуха.

- Во сволочи! Во дожили! - возмущается Гриша. По вашему вам ешо благодарность писать? Как же, ждите!

- Ты тута не шибко, не то мигом за дверь! Возникать собралси!

- Пельмени кончились, шуля осталась, кто хотит? (Шуля - суп по-сибирски).

- Никто не хотит, - передразнивает официантку белобрысый паренек.

Пожевали...

- Во, глянь-ка псина - замечает Гриша.

За окном "ресторана" стоит сучка с отвисшими сосками. Она терпеливо ждет. Может, кто догадается бросить ей объедки, не все же только свиньям!.. Я встал, пошел шарить по неубранным столам и на виду у стряпухи вывалил за форточку все что собрал.

- Видать, щенят у ей с дюжину, сколь надоть молока, - негодует мой новый приятель.

Отобедали, вышли на улицу.

- Вроде, как и не поемши! Ну, да ладно, спасибо тебе, киношник.

- На здоровье, Гриша, до встречи!

- Бывай!

А псина все продолжала стоять под окном, надеясь на подачку. Ей ведь так нужно, не для себя - для щенят.

ДЕРЕВНЯ ДЕРЕВНЕ РОЗНЬ

А вот другая совсем деревня - далеко отсюда. Она не похожа ни на бунинские деревеньки, ни на тургеневские места. Однако тоже необыкновенная, хотя и вполне земная, как большинство в Забайкальском крае. Большой Куналей ей имя. Бывало, сидишь в вагоне, равнодушно смотришь в окно и вдруг ахнешь от изумления - что за прелесть - лубочная деревенька! Тут бы только жить. Стоит на пригорке, обласканная солнцем, с крохотной церквушкой, окруженная квадратами да полосами разноцветья полей, смытая речушкой, окаймленная лесом. Какое спокойствие исходит от такой деревеньки, но поезд уносит тебя дальше, всю жизнь почему-то мимо, не в ту сторону. Сибирские деревни самобытные, по образу жизни крестьян, по разговорной речи, по манере одеваться. Нынешние селяне одеваются, к сожалению, не как встарь, что во многом обедняет деревенский уклад жизни. Не всегда я мог уловить их исконную речь. Теперь она засорена словами иных диалектов.

История Сибири, даже соседствующих областей, - разная. Она повлияла на людей, на быт, на повседневный труд. Однако сохранились в Сибири и такие деревни и села, где продолжают придерживаться старины. Надо чтить таких сибиряков за то, что сохраняют исконные традиции, не в пример тем, кои бездушно их растратили.

Итак, Большой Куналей, Турбагатайского района вытянулся вдоль единственной улицы, в нем более двух сотен домов. Избы плотно прижались друг к другу по обеим сторонам проезжей части. По дороге проносятся грузовики, пассажирские автобусы. Есть на что поглядеть и себя показать. Чтобы никто, стало быть, не прошел незаметным. Не дай-то Бог, чтоб все редкие здесь события были бы пропущены. Кто?.. С кем?.. Пошто?.. Новых строений здесь пока нет. Деревня стоит более трех сотен лет - стоит крепко, красуясь не просто красивыми избами, а прекрасными. Некоторые прямо-таки напоминают собой терема с надстройками и резными "кружевными" наличниками. Избы еще и тем не схожи с другими, что все они крашены. Какая изба желтая, какая зеленая, рядом голубая, а через дорогу розовая. Это могло произойти от того, какую краску завозили в сельмаг, а не только от вкуса хозяев. Край этот не дождливый, скорее наоборот, более других солнечный. Сырости, разьедающей древесину, взяться неоткуда, стало быть, пристрастие к краскам можно объяснить и как своего рода тягой к красоте, а еще, чтобы снаружи было так же нарядно, как в самой избе.

Где-то вычитал о том, что изба - произведение искусства. Не знаю, правильно ли все добрые творения рук человеческих называть искусством, но кладка избы требует большого умения и опыта - это уж точно. Хорошие плотники да бравые печники в сельских местностях в большом почете и уважении. О том, у кого "сёдни" работает знатный мастер, заранее знают все хозяйки.

Ставят избу по всем правилам. Непременно полтинник в щель промеж бревен упрятывают. Традиционно обильное угощение перед началом и после завершения работы. А если заказчик окажется скаредным, то в отместку строители подложат ему под пол крутое яичко!..

Теперь избы рубят не так, как это делали встарь - строительство упростили в целях экономики. Не ставят и резные крылья да подкрылки на кровлю. Наличники да отворки - те сохранили. Они, словно белые и голубые бабочки при каждом оконце. А в оконцах тех, разноцветье в горшках - сиреневые "женихи", да белые "невесты", любо смотреть.

Входя в избу, потянешь за ручку, дверь словно падает на тебя всей своей тяжестью набитых на нее ватных одеял. Порог вытоптан поколениями. Проходя, надо пригнуть голову, чтобы не зашибить лоб о низкую притолоку, тем и поклониться хозяевам.

- Здасте, Екатерина Петровна!

Хозяйка вся в домашних хлопотах: корова, телка, свиньи с поросятами, птица разная, огородишко, пес, да кошка с кисятами - во всем порядок, присмотр и чистота. У порога разостлана старая телогрейка - вытирать обувь, а дальше, по густо окрашенному полу, расстелены домотканные половички. Самое главное в избе, конечно же, печь. Летом захламленная, к зиме - побеленная. Большой стол промеж окон покрыт клеенкой, крашеные лавки у стен, несколько стульев для почетных гостей, да старинный буфет с горкой. Множество стаканов, кружечек, стопочек, штофиков перемытых, перетертых, красуется расписными бочками, да голубыми гранями толстого стекла.

Главенствует в горнице начищеный до блеска ведерный самовар. На стенке развешены пожелтевшие фотокарточки почивших, да не вернувшихся с фронта солдат. Бумажные цветы воткнуты промеж них.

В прохладной горенке, что рядом с кухней, за ситцевыми занавесками, опять коврики, опять кружевные салфеточки на комоде, извечные ходики, зыбка для очередного плаксивого ребенка. В углу на полочке иконки с выскобленными ликами безымянных святых. Над кроватью, со множеством взбитых подушек, ковер, писаный по клеенке заезжим "художником". На том ковре - а это непременно следует описать, поскольку таких "шедевров" становится все меньше и меньше - лебеди, голубки и краса-ненаглядная. Небеса на картине голубые, безоблачные, трава на бережку пруда изумрудная, аж больно смотреть, розы на кустах, что кочаны, лебеди в синьке прополощенные с метровыми шеями. Красавицу-ту невозможно описать, не хватает слов, так она хороша!..

В той избе, кстати, я жил, да только не при красавице, а на чердаке. "Семейскими" называют себя куналейцы. Пришлые они, из России, потомки раскольников, а значит, старожилы сих мест. Слушать их речь, их историю, которую, только попроси, расскажут - одно удовольствие.

- Вота мой дед ешо от прадеда про раскол баил: "При царе Алексее Михаиловиче был патриарх-нехристь. Чтоб ему провалиться в тар-тарары, три аршина глубины, чтоб ему дня светлого не видать, как свинье неба, звали его Никон", - рассказывает Феоктист Тимофеевич.

- По всей нашей матушке-земле смута великая ходила. Кто супротив кого шел, о том и сам Господь не ведовал, - добавляет Савва Саввич.

- И про протопопа Аввакума усё знаем. Как не знать! Знаем свою историю, - заключает Тимофей Егорович.

С удовольствием слушал, только далеко не все смог записать, а жаль.

По утрам, в час, когда коров со двора выгоняют в стадо, вместо будильника и такое слыхал:

- Слышь, Ипат, выгонь-ка корову-то!

- Ямануха щас сама выде!

- Зеньки-та паширше открой, да путево-то воззрись. Як же сама выде, ежли ворота закрымши стоят! Ой ты, горюшко мое луковое! Ой, токмо глянь-ка чо!

На этом "завод будильника" выдыхается - можно еще малость поспать.

Говорливы семейские женщины. Начинают с раннего утра, едва спроводят коров со двора. Словно бы не договорили с вечера или за ночь успели собрать столько интересного, что не рассказать соседушкам - душа истомится.

Вечерком, когда поутихнут хозяйские хлопоты, собираются сумерничать мужики. По трое - самое малое, а то и по пятеро устраиваются плечом к плечу на лавочках: Тимофей Егорович, Никодим Пантелеймонович, Феоктист Тимофеевич, Савва Саввич. Все на своих излюбленных местах: у сельсовета, у продмага, остальные в сторонке, где раньше стояла церковь. Сидят по старшинству. Все бородатые. У кого борода по грудь, у кого еще благородней. На головах у всех современные фетровые шляпы. На ногах сапоги с вправленными под голенища брюками, поверх которых навыпуск однотонные рубахи или "ковбойки" в клеточку. Рубахи подпоясаны тоненькими ремешками с застежками на боку или плетеными шнурами с кисточками.

Сидят, помалкивают - ждут повода. Все ведь давно переговорено. Больше наблюдают. Вот, к примеру, как внуки гоняют на рычащих мотоциклах, или внучки-срамницы прохаживаются с парнями в юбках "выше некуды". Времена меняются, надо привыкать к новым порядкам.

- Здорово-те, мужики!

Поклонятся с достоинством, довольны, уважили, стало быть.

Что касается семейских женщин, то они своим мужьям под стать. На них широченные сарафаны до пят, сильно присборенные на груди. Поверх сарафанов неизменные черные плюшевые кофты. На шее несколько нитей крупных янтарных бус, на голове весьма удивительный убор, чем-то напоминающий коленчатую трубу. Чтобы соорудить такой головной убор, накручивают на голову черный шерстяной платок, обязательно в розах. Обуты женщины в ичаги - мягкие, с загнутыми носами кожаные сапожки. Вот такие они - семейские, "на погляд хороши и в делах справные", как то о них отзывается председатель колхоза Виктор Иванович.

- А что тута баить про свадьбу у нашего брата, - рассказывает Никодим Пантелеевич, - ты вота послушай. Соберутся ето свои да знакомы - полнехонький двор, курке протти некуды, и начинатца гуляне. Песни невесте поют, быдто о покойнике. Усе плачут об ей, шо в чужи руки попадат. Ковда наряутца, товда быдто с могилки на поминки переходют. Да во время гуляня слезы те беуть, песни душу шевелят. Почитай, кака товда жись для бабы была - мать дочь выдавала, адале на смерть провожала. Вот как оно те ране в наших деревнях бывалочи. Поймешь - ладно буде, да токмо, куды уж вам, молодым, да городским, наши стары байки да песни умом взяти!..

(Окончание в следующем номере)


Содержание номера Архив Главная страница