Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #7(214), 30 марта 1999

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

ПЛЕТЬ И ОБУХ

Собкоры "Комсомолки" приехали в Москву на совещание, 1964 г. Слева направо: Анастас Рагайшис (Вильнюс), Капитолина Кожевникова (Воронеж), Асиф Мамедов (Баку), Андрей Нуйкин (Новосибирск), Клара Скопина (Свердливск), Геннадий Кочергин (Киев).

Этой осенью моя давняя подруга, известный росийский журналист Лидия Графова привезла мне из Москвы бесценный подарок - альбом с вырезками моих материалов, напечатанными в "Комсомольской правде", где я работала много лет. Сколько воды утекло с тех пор и как изменилась жизнь страны и всех нас! Вот уж поистине - "одних уж нет, а те далече"... А тогда - счастливое наивное время молодости. На мир мы смотрели сквозь розовые очки. Потом они начали постепенно темнеть, а уж позже потемнели совсем.

- Вот перечитывай свои статьи и очерки, - сказала Лида, - будет вспоминаться что-то, связанное с поездками, встречами. Мы все время суетились, спешили. Посмотри теперь на все другими глазами.

И вот я перелистываю альбом, читаю то, что писала давным-давно и испытываю странное чувство, будто смотрю на свою жизнь откуда-то сверху, из небытия. Одни рассказанные события воспринимаю спокойно - это те, что и раньше не затронули души, делались в спешке, по заданию: "трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете..." Другие - задевают, а третьи, как укол в сердце. Многое уже просто выламывалось из короткого, беглого газетного материала. В ту пору нас настраивали видеть жизнь в героических, оптимистических тонах. А мы уже созрели для серьезных дел. Только где и как их было применить в то время да при нашей "второй древнейшей" профессии? "Партия сказала: надо, комсомол ответил: есть!" Ох, уж эти бравые рапорты о досрочной сдаче молодежных строек, скроенных наспех, кое-как! Потом их "дотягивали" и латали годами, многие так "недотянутыми" и оставались.

А люди, старательные, самоотверженные, золотые наши люди - сколько встречено их на журналистском пути. Было немало бессовестных моих собратьев и "сосестер" по перу - кстати, больше как раз собратьев, которые прекрасно видели, что весь энтузиазм был замешан на людских трагедиях, просто на крови. Но старались не видеть очевидное, петь осанну социалистическому строю, оборвав самую макушку темы, бежать дальше. Стоит ли мучиться над тем, что заведомо не пройдет в газете?

Но жизнь не вписывалась в определенные рамки. Вот мои несчастные корреспонденции с целины. Это действительно саднящая рана. На дворе стоял 58-ой год. Как раз отмечали пятилетие с начала освоения целинных земель - этой безумной затеи Никиты Хрущева. Спасибо ему за развенчание культа Сталина и реабилитацию политзаключенных, хотя большинство получили ее уже посмертно. Но что он творил с сельским хозяйством - не приведи Господи. И ведь в каждой его затее была крупица здравого смысла. И целину в Казахстане и Западной Сибири можно было поднимать, только не в таких масштабах, только учтя все климатические особенности да подготовив заранее всю инфраструктуру. И кукуруза, поразившая Хрущева в Америке, полезная вещь для животноводства. Но не доводить же все до абсурда! Если вспахивать целину, то сразу на огромных площадях, чтобы потом сгноить выращенное зерно, - сушильное хозяйство, элеваторы построить не успели. Некогда, после как-нибудь разберемся. Если внедрять кукурузу, то чуть ли не до Полярного круга. А что там мелочиться! Шум, гам, тарарам на весь мир. До здравого ли тут смысла? Уж мы покажем буржуям кузькину мать! Показали, ничего не скажешь. До сих пор гуманитарную помощь да громадные займы Россия выпрашивает.

Я только что начала работать в "Комсомольской правде" собственным корреспондентом по Молдавии. И вот первое ответственное задание для новичка - поехать на целых три месяца в Северный Казахстан, в Акмолинскую область. А в благодатной Молдавии как раз шел сбор винограда, стояла пора осенних свадеб на селе. Ухали барабаны, пели вишневые дудочки-флуеры, отплясывались на сельских площадях лихие молдовеняски.

Мне предстояло настоящее боевое крещение. Семья отправляла меня, как на фронт. Собирали теплую одежду, консервы. А моя душа пела. Шутка ли, такое везение: наконец, увижу легендарную целину, где свершаются дела исторической важности.

И увидела. Что же стало с моими розовыми очками, которые служили до того молодому журналисту верой и правдой уже несколько лет? Уж я их и промывала, и протирала. Нет, все равно в глаза лезет типичное не то. В "Комсомолке" мне сказали ясно и четко: от меня нужны очерки о подвигах целинников. А я свои блокноты заполняю ну просто черт те чем.

В ту осень, ожидая большой целинный хлеб, со всей страны нагнали сюда огромное количество грузовиков. Все это без планов, без определенной системы - куда и сколько. В совхозы многих шоферов почему-то все не отправляли, и они томились от безделья в районных гостиницах, резались в карты, пили горькую и дрались с местными парнями из-за девушек, которые были там в большом дефиците. Да еще в тот год возвращали чеченцев из ссылки в родные края, и они напоследок тоже хорошо "гуляли". Нет, пьянства за ними не водилось, а вот до русских девушек они были охочи. Чуть что, нож доставали. При мне в городе Атбасаре два водителя были убиты.

По совхозам я ездила на попутках - обстановка была сродни фронтовой. Приезжими корреспондентами местное начальство не особо интересовалось. Не до них. Да и знали, что пишут они статьи хвалебные. Пусть брешут что хотят и устраиваются сами как могут. Ладно. То, что я питалась в столовых борщами, из которых приходилось предварительно вылавливать мух, спала в бригадных вагончиках и в совхозных конторах на дерматиновых диванах, - это были мелочи жизни, с которыми еще можно мириться. Подумаешь, принцесса на горошине. Главное, что в совхозах творилось нечто страшное. Если советское сельское хозяйство - это беспорядок, то целина - это беспорядок, возведенный в наивысшую степень. Так сказать, сама квинтэссенция беспорядка. А ведь это был не первый и не второй год освоения, а пятый!

Никто не знал, куда девать зерно. Такое впечатление, что появление его было полнейшей неожиданностью, как заморозки в тропиках. В тех краях в сентябре уже выпадает снег, а ледяные ветры такие, что не знаешь, куда от них деваться. Места суровые. И вот в такую-то погодку зерно сваливали прямо на ток, под открытое небо. Ни навесов, ни загородок - ничего. Чистое поле. Урожай сразу же обрекался на верную гибель. А неподалеку сгнивало прошлогоднее зерно, распространяя окрест зловоние похуже разлагающегося мяса. Часть испорченного хлеба прошлого урожая отправили на спирто-водочные заводы - куда ж его еще. А эта гниль уже ни на что не была годна.

Цена целинных урожаев была космической. Ни одно государство, кроме социалистического, где никто ничего не считает, таких затрат не выдержало бы. Ведь надо ж было припереть сюда огромное количество тракторов, комбайнов, сеялок-веялок, вспахать землю ценой невероятных мук, которые претерпели первоцелинники, терявшие тут и здоровье, и жизни. Жили молодые механизаторы в землянках, в холодных вагончиках. Кормили их отвратительно. Иной раз им приходилось ловить себе сусликов на обед.

И вот летят в преисподнюю результаты их тяжких трудов. Какая же реакция? Обыкновенная, расейская. Беспробудное пьянство, драки, иной раз и поножовщина. Приехали-то не только комсомольцы-добровольцы, а и уголовники из ближних лагерей, отбывшие наказание. При мне чуть не задавили трактором директора совхоза "Московский" за то, что он запретил выдавать получку во время уборки, чтобы механизаторы не напивались.

Все ходят злые, раздраженные, стоит густой мат. А я, я ищу героя. И не нахожу его. И пишу, сидя на корточках у скирды критические корреспонденции, потом из райцентра с трудом дозваниваюсь до редакции, передаю их стенографистке Вале. Однажды она читает мне послание заведующего сельским отделом: "Тебя послали за положительными материалами, между прочим. На что ты тратишь время и редакционные деньги?"

С горем пополам я все же написала два "положительных" очерка. Правда, жена одного моего "героя", бригадира тракторной бригады Алексея Полевого, уже в конце вечера плакала навзрыд. Муж заработал тут язву, у него каждую неделю желудочные кровотечения. Чем это кончится, неизвестно. Больница за 50 километров, да и когда ему ездить-то туда.

Второй очерк я написала о пожилом славном человеке, ученом-лесоводе Василие Яковлевиче Векшегонове. Он бросил работу и вполне уютную жизнь в Москве и, заразившись всеобщим энтузиазмом, приехал на целину сажать лесные полосы. Ох и маялся же Василий Яковлевич! С трудом выращивал саженцы, потом высаживал их вдоль поля. Он сажает, а тракторист едет следом и запахивает. Да еще и посмеется над "дедом", как его называли. Страдал человек невероятно, но с упорством продолжал свое дело. И не мог не подкупить меня этим.

По приезде в Москву меня ждал весьма неприятный сюрприз. Редколлегия кипела негодованием: новый сотрудник провалил задание. Вызвали меня в наш "голубой зал". Я все рассказываю как есть, что увидела и о чем находила нужным писать. Ну, и врезали мне! Ты не разобралась в сложной обстановке, растерялась, не сумела увидеть главное, сосредоточила внимание на мелочах и занялась очернительством святая святых, дела важнейшей государственной важности. Таким не место в главной молодежной газете страны...

Можете представить, в каком настроении возвращалась я к себе, в гостиницу "Украина". Черт с ней, с "Комсомолкой", - свет клином на ней не сошелся в конце концов. Обидно было, что меня не поняли или не захотели понять известные журналисты. Ведь надо же когда-то сказать правду о целине. Сказать правду - многого я захотела, конечно. Много воды утечет, пока мы сможем это сделать.

А в гостинице меня ждал муж, приехавший из Кишинева, мой верный друг Ося. Когда я маялась на целине, как раз был мой день рождения. И Ося приготовил мне поистине царский подарок - маленькую изящную итальянскую пишущую машинку "Оливетти" - вещь по тем временам и для нашего скромного бюджета очень дорогая.

- Ты напишешь на ней много прекрасных статей, назло и вопреки, - сказал мой Великий Утешитель.

И мне стало легче. Машинка эта служила мне много лет, приехала со мной в Америку, и я до сих пор иногда пользуюсь ею. Она мне напоминает и о моей злосчастной целинной эпопее.

Из "Комсомолки" меня все же не уволили. Я работала в ней целых семнадцать лет, как говорится до упора, пока у меня не родился внук Денис. Колесила по стране, писала, получала премии. Были, как говорится, и пироги, и пышки, но и шишек перепадало немало.

Потом я уехала из Молдавии в Воронеж. И вот уже в альбоме - первые вырезки заметок из Центрального Черноземья. Хватила я там лиха после солнечной своей Молдавии, к которой пригрелась основательно, приросла сердцем. Россия встретила меня во всей своей суровой наготе начала 60-х годов. Как раз был разгар насильственного внедрения кукурузы. Хотя впоследствии она хорошо прижилась в этом климате в отличие от многих других мест. Как же она засела в печенки журналистов, та клятая кукуруза! Надо ж было описывать успехи первых кукурузоводов, а прежде найти их.

В благодатных черноземных областях царила мерзость запустения. Деньги вбухивали в целину, стройки коммунизма. Так до воронежских ли и курских колхозов тут! В колхозах не было кормов для скота. Не знаю, что за глад и мор прошел по России, но раскрывали крыши коровников и кормили бедную животину старой соломой. Коровы стояли кожа да кости. Молока давали меньше коз. Падеж был страшный... А знаменитый Воронежский хор заливался по телевидению: "Под Воронежем у нас хороши поля..." Нечего сказать, хороши. Все в сорняках утопали. Народ обозленный, грубый. Кругом одни нехватки да недостатки.

После двух лет рутинной работы по заданиям редакционных отделов решила я поехать в отдаленное село и написать о жизни как она есть. Отправилась я в Эртильский район, средний, обычный. В райкоме после долгих раздумий посоветовали мне "взять" большое село Буравцовку.

Стояла снежная зима, конец января. Бураны, метели, огромные сугробы. Люди тут не отличались гостеприимством. Это не Украина и не Молдавия, не Сибирь, наконец. Посконная Русь, замордованная тяжкой своей долей. На меня смотрели настороженно: ну чего, мол, приперлась, кто звал и чего ждать от нее. Лучше держаться подальше, неровен час... Меня сопровождал инструктор райкома комсомола. А как же иначе? За нами всегда таскались хвосты. Им надлежало держать с газетчиками ухо востро, чтоб не наговорил кто лишнего. Короче, все для того же нас опекали, чтоб до правды не добрались, которая меня как раз и манила неудержимо.

Никак не склеивался у меня в этой Буравцовке материал. Я заскучала по дому в заснеженной степи. Однажды мой райкомовский соглядатай объявил:

- Завтра будет вечер - встреча молодежи села со старыми комсомольцами.

Я встретила это без всякого энтузиазма, хорошо зная эти казенные встречи, мероприятия для галочки. Приходим в клуб. Холодище страшный. Все сидят в пальто. Женщины закутаны в теплые платки из козьего пуха. Свет тусклый. На сцене стол, покрытый измятым грязноватым кумачом. Словом, обычный сельский клуб тех лет. Полагаю, что в мою честь прибыл секретарь райкома партии по идеологии. Сидит в президиуме в пальто с серым каракулевым воротником. Рядом - сельское начальство. От кумачового стола я решительно отказываюсь, сажусь в третий ряд возле плотно сбитой женщины средних лет все в той же пуховой шали.

Начались речи, от которых тут же начало сводить скулы. Настроение у меня паршивое. Пропащая поездка, да еще из этих снегов надо выбраться.

- А сейчас слово предоставляется Николаю Парфеновичу Кидасову, - объявляет ведущий.

На сцену поднимается невысокий мужичок лет шестидесяти с хвостиком в старом полушубке, на голове потертая кроличья шапчонка. Минуты три стоит молча, оглядывая зал, даже внимательно всматриваясь в лица. Начальники нетерпеливо заерзали на своих стульях. В зале поднялся шумок. Кто-то засмеялся, кто-то крикнул:

- Давай, Парфеныч, не журись, уж по домам пора...

Парфеныч шагнул к самому краю сцены, стянул свою кроличью шапку, неожиданно поклонился в пояс и сказал дрожащим от волнения голосом:

- А вот решил я нынче покаяться, потому как вина на мне лежит великая перед невинными людьми, перед всем родным селом. Простите меня, люди добрые...

- Вы о чем это, товарищ Кидасов? - строго спросил секретарь райкома.

- А вот об чем, дорогой товарищ начальник. Меня, значит, просили собчить про мои давние дела, потому как я первый комсомолец. Вот я и собчаю, что виноватый я. Судите меня, земляки, народным судом.

Секретарь поднялся грозно во весь рост, широкий и важный в своем пальто с воротником из каракуля. Зал задвигался, опять крикнули: "Режь, Парфеныч, всю правду-матку, не боись!"

- Вышел, значит, нам приказ, - заторопился Парфеныч, - в один день поднять восемь семей, ну, которые были кулаками записаны.

- Я лишаю вас слова, сойдите немедленно со сцены! - закричал красный от гнева секретарь и обращается ко мне уже другим, виноватым таким тоном: - Вы уж извините, не досмотрели, не проверили как следует. За это накажем кого следует.

В зале воцарилась именно та тишина, что зовется зловещей. Поистине ответственная минута. Думать некогда, надо спасать человека, спасать ситуацию. У меня внутри срабатывает какая-то пружина. Я встала и, как мне показалось, грозно произнесла:

- Пусть Николай Парфеныч скажет все, что хочет. Мир от этого не рухнет.

Каракулевый начальник слабо махнул рукой: делайте, мол, что хотите.

- Мы вас слушаем, - обратилась я к Парфенычу, - не бойтесь. Расскажите, как дело было.

Старый комсомолец начал говорить, сначала запинаясь от волнения, потом более спокойно, хотя до самого конца речи голос его дрожал.

- Ну, коли велите, буду сказывать. Зима стояла тоже. Нынче она вьюжная, а в тот тридцать первый-то год морозы стояли лютые, страсть одна. Составили список, кого кулачить. Восемь хозяев. Ну, не сказать, что такие уж богатеющие, а так, справные мужики, непьющие, работящие. Хаты посправнее, чем у иных да две коровы заместо одной. Ну, мы молодые да дурные, нам что, сказали - выселить их в дальние края и все. Нам надо приказ выполнять. Тут и начальники из району понаехали, и милиция. Дак сделать все тайно, без шума стало быть, и чтоб подготовиться не успели. С самого раннего утра и заступили. Лошадей с санями подогнали. Первый в списке Игнат Мельников. А у него шестеро ребятишек мал мала меньше. Как сказали им, жена заметалась по хате, хватает что под руку попадет. Старуха-мать нам в ноги кинулась: "Везите меня хоть на погибель, а их не губите. Пропадут внучата мои в дороге дальней". Предсельсовета оттолкнул ее, она упала и поползла образа снимать. А нам скорее надо. Стали мы помогать ребят одевать, а одежка на них старенькая да рваная. Кое-как их в кучку собрали, вынесли на мороз, побросали в сани да попоной старой накрыли. Старуха-то икону сняла и давай нас проклинать: "Ироды, антихристы вы проклятые. Век вам с грехом в душе жить, а на том свете кипеть в смоляном котле". Ну, и прочее. Тут другие сани с такими же кулаками подъехали... Ну, и все. Выгнали добрых людей из деревни. А вечером собрались в одном опустелом доме, достали хозяйского сала, соленой капусты, самогона и давай гулять, заливать свою нечистую совесть самогоном. Гляжу я, лежит на кровати старая куколка из тряпок. Девчонкам такие у нас тогда мастерили. Эх, думаю, сволочь же мы народ, своих людей на погибель послали. Эта тяжкая дума всю жизнь меня точила, а уж к старосте невыносимо стало и вовсе. Вот я и решил покаяться нынче, раз такой случай вышел. Церковь мы разгромили в том же году, батюшку в Сибирь сослали на вечное поселение. Некуда пойти. Так я перед вами, люди добрые, каюся от всего чистого сердца. Снимите с меня тяжкий грех, простите...

Зал потрясенно молчал. Николай Парфеныч поклонился в пояс, сошел со сцены и покинул клуб. Женщина, что сидела рядом со мной, встала и крикнула:

- Игнат-то Мельников мне родным дядей приходится. Их на Соловки тогда погнали, а двое мальчишек до станции не довезли, заморозили.

Женщина заплакала. Секретарь, втянув голову в плечи, испуганно смотрел на меня. Председатель сельсовета кое-как закрыл собрание. Не стану описывать, какие они выделывали кренделя, чтобы выведать, что я писать-то буду.

Уехала я из Буравцовки, написала на одном дыхании очерк "Исповедь первого комсомольца". Захотелось и мне, как Парфенычу, сказать правду-матку. Как не крути, а на дворе шестидесятые, оттепель. Отсылаю очерк, жду звонка. Ни ответа, ни привета. Наконец, сама звоню заведующему сельским отделом Володе Онищенко. Был у нас такой фанфаронистый выпивоха, кубанский казак. Спрашиваю, читал ли мой очерк. Казак молча в трубку сопит, наконец, выдавливает:

- Вот скоро совещание собкоров собираем, тогда и поговорим. Тут по телефону двумя словами не обойдешься.

Мне все стало ясно. Оттепель стояла, так сказать, выборочная. Где-то оттаяло слегка, где-то уже ледком затянуло, а где-то по-прежнему царила вечная мерзлота.

Еду в Москву на совещание собственных корреспондентов. Перво-наперво захожу к Онищенко.

- А ты что, старуха, всерьез думала, что твой очерк будет опубликован? - сразу взял он быка за рога. - На что ты надеялась - не понимаю. И кто тебе совет дал за такое взяться? Уж не муженек ли Иосиф Абрамович?

Когда трогали Осю, во мне прямо дьявол просыпался. Наговорила я вгорячах Онищенко предостаточно.

- Охолони малость, - даже, кажется, немного испугавшись моего напора, сказал кубанец, - так и быть, не стану ничего говорить на совещании. Забудь об этом очерке. И я о нем забуду. Представляешь, что бы было, если б я его снес на улицу Богдана Хмельницкого?..

На той улице помещался ЦК ВЛКСМ. Этот подонок хотел на меня элементарно настучать. Я вышла в коридор. Было ощущение, что побывала в кабинете следователя, а не коллеги по перу. Не хотелось видеть людей. Но вот мелькнуло одно симпатичное лицо, второе. Съезжались-то мы со всей страны раз в год. Это были счастливые дни нашего общения.

Так и засох мой очерк в моем письменном столе. И нет этой вырезки в моем альбоме.

И еще вспомню одну историю, закончившуюся для меня бесславно. Многие старые наши читатели, наверное, помнят нашу знаменитую рубрику "Письмо позвало в дорогу". Сколько интересных дорог было у меня, особенно когда я работала уже в аппарате редакции. Ведь "Комсомолка" была в то время настоящей исповедальней, защитой и опорой. Сейчас над этим, конечно, можно и посмеяться. А ведь людям со своими проблемами идти было некуда. Обращались к нам.

Однажды, разбирая свежую почту, я наткнулась на письмо вполне "положительное", даже сентиментальное несколько. Хотела было отбросить его в сторону, кабы не одно обстоятельство. Автор письма, рабочий хлебозавода города Астрахани по фамилии Замота, рассказывал о том, как во время войны он спас еврейскую девочку. Она лежала в костно-туберкулезном санатории где-то в Одесской области. Немцы были уже рядом, и семья девочки спешно эвакуировалась. А больных санатория обещали вывезти да уже не успевали. Боевой летчик Замота спас девочку, отправил ее в тыл. К сожалению, в моей памяти стерлись подробности и детали. Сам летчик, как и многие другие солдаты и офицеры, не смог вовремя уйти и остался на оккупированной немцами территории. Долго прятался, скитался, пока не вышел к своим. Но ему уже не доверяли. Пятно осталось на всю жизнь. После войны не мог найти приличной работы. И вот - грузчик хлебозавода.

Прошли годы. Он каким-то образом узнал адрес женщины, которую когда-то спас. Судя по всему, это был самый яркий эпизод его жизни. А может, женщина сама разыскала его - не помню. Короче говоря, Замоту с сыном пригласили в гости в молдавский городок Комрат. И случилось так, что сын бывшего летчика влюбился в дочку когда-то спасенной его отцом женщины. Они поженились. Вот и вся история.

Из-за моих семейных обстоятельств еврейская тема была мне очень близка. Заметим, тогда абсолютно запретная тема. Но тут-то, кажется, верняк. Дружба народов, интернационализм. Благородное дело. Съездила я в Астрахань, съездила в Комрат. Люди мне понравились. Я загорелась и написала очерк, которым сама осталась довольна. Сдала материал в секретариат. Две недели, и ни звука. Отвечают уклончиво. И вдруг меня вызывает главный редактор Борис Панкин. Встает мне навстречу, обнимает за плечи, кричит секретарше:

- Тамара, скажи буфетчице, чтобы сварила нам кофейку.

Сразу понимаю, что такие непривычные любезности не к добру. Борис спросил про мужа, про дочку, а потом взял с письменного стола мою рукопись. Вижу - чистая, без поправок.

- Понимаешь, очерк прекрасный. Вообщем-то слюнявую тему ты сумела изложить строго, даже не по-женски сурово. Это дорогого стоит. Но пойми меня правильно, я не могу его напечатать. Не обижайся, ведь знаешь, что дело совсем не во мне.

Да, я знала, что антисемитом Панкин не был. Когда ЦК комсомола настаивало уволить талантливого журналиста, прекрасного нашего Симу Соловейчика, он все же сумел отстоять его. А сейчас не захотел лезть на рожон. Да и внутри редакции завелись поганцы, которые тщательно высчитали, кто из сотрудников "КП" наполовину еврей, кто на четверть, а кто с ними породнился вроде меня.

- Ты хорошо пишешь о разных народах, - утешил меня на прощанье редактор, - пиши и дальше.

О разных народах писать разрешается. О грузинах, татарах, чувашах, чукчах, даже о юкагирах и лоуроветланах. Кроме, упаси Боже, евреев. Запрет на целую нацию. Табу.

Проглотила я слезы да и пошла дальше. И этой вырезки в альбоме тоже нет.

Да, трудновато было плетью, маленькой нашей плеточкой перешибать обух, занесенный над огромной страной. Но мы старались, как могли. Во всяком случае, многие из нас.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница