Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №5(212), 2 марта 1999

Семен РЕЗНИК (Вирджиния)

ЦАРЕУБИЙСТВО В РУССКОЙ ИСТОРИИ

Правление в России есть самовластье, ограниченное удавкой.
Мадам Де Сталь в переводе А.С.Пушкина.



ОБОСНОВАНИЕ ТЕМЫ
(Вместо вступления)

Когда еще в юности я прочитал романизированную биографию Стефана Цвейга "Мария Стюарт", меня поразила настойчиво повторяемая мысль автора. Она сводилась к тому, что казнь плененной королевы Шотландии, на которую решилась ее соперница и ненавистница Елизавета Английская, была величайшим революционным актом, ставшим прологом к крупнейшим потрясениям и в конечным счете приведшим к ликвидации режимов абсолютной монархии в Европе.

Развивая свою мысль, писатель утверждал, что в основе монархической системы власти лежат некоторые незыблемые постулаты, и главный из них - неприкосновенность монарха. Какие бы глупости и безумства монарх ни совершал, он не подлежит людскому суду. Воля монарха - высший закон. Монарх, по определению, не может быть нарушителем закона, то есть совершить преступление, и, следовательно, не может быть судим и наказан. Свержение монарха с престола, а тем более казнь или убийство его самого или наследника - это не просто преступление, которое может быть искуплено наказанием и раскаянием, а такое грандиозное деяние, которое выходит за рамки обычных человеческих представлений о добре и зле. Монарх ответственен только перед Богом, и тот, кто посягает на его власть и жизнь, идет против Бога.

Король может пасть в бою с неприятелем, но если он захвачен в плен, он все равно остается монархом со всеми вытекающими последствиями. Священный характер особы монарха оберегает его надежнее любой охраны и обеспечивает стабильность всего общественного строя. Такие явления, как борьба группировок за верховную власть, при монархии сведены к минимуму. Вероятность тайных заговоров против особы монарха если и не исключена полностью, то крайне мала. Конечно, различные круги могут вести борьбу за влияние на монарха. Но все интриги, обычно бушующие вокруг да и внутри королевского дворца, утихомириваются у подножья трона.

Вот эту вековую традицию, по мысли Цвейга, нарушила Елизавета, когда распорядилась судить и казнить свою побежденную, но не покорившуюся пленницу. Одно из самых незыблемых табу было отменено. Начался медленный, но неотвратимый переворот в общественном сознании. Столкнутый с горы камень вызвал лавину. Кровавые революции последующих столетий покончили с преобладанием монархий в Европе.

Мысль Цвейга произвела на меня неизгладимое впечатление, но это не значит, что я тотчас с ней согласился. Мне было ясно, что по крайней мере к одной монархии, российской, его формула неприложима.

Мне хотелось разобраться, в чем тут дело. Если неприкосновенность особы государя - это основа монархического строя, то Россия никогда не была монархией! Но как же так? "Российская империя", "российское самодержавие" и "российская монархия" - эти понятия считались тождественными.

Все стало на свое место много позднее, когда я прочитал классический труд Шарля Монтескье "О духе законов". Книгу "Избранного" Монтескье мне подарили еще в детстве, видимо, по недоразумению. Я несколько раз брался ее читать, но для детского восприятия философский трактат был непонятным и скучным. Много лет книга сиротливо ютилась на полке. Я снова взял ее в руки уже в зрелом возрасте и прочел на одном дыхании.

Монтескье анализировал основные формы устройства гражданского общества, выявляя сходство и различие между ними. Он делал это с такой глубиной и проницательностью, что его основные положения незыблемы и сегодня.

Французский мыслитель XVIII века выделял три основные формы правления: республику, монархию и деспотию. При этом под монархией он понимал абсолютную монархию; современный ему британский режим, при котором король царствовал, но не управлял, Монтескье считал республикой под оболочкой монархии. Истинная монархия - это абсолютизм, воля государя в ней высший закон.

В чем же разница между монархией и деспотией? Не в том же состоял смысл трактата, чтобы сказать, что "хороший" самодержец - это монарх, а "плохой" самодержец - деспот. Монтескье интересовали основополагающие принципы разных видов правления, а не то, как эти принципы воплощаются в конкретных случаях. И он показал, что между абсолютной наследственной монархией и деспотией имеются глубокие различия, отражающиеся как на общественном устройстве, так и на общественном сознании стран и народов.

Монарх принимает престол исключительно по праву рождения. Власть переходит к нему автоматически от его предшественника и так же автоматически передается преемнику. "Король умер, да здравствует король!" Власть монарха, как правило, никем не оспаривается, а потому он не озабочен ее удержанием. У него нет необходимости привлекать на свою сторону одни влиятельные круги, подрывать могущество других, заманивать в сети потенциальных соперников. Монарх всегда над схваткой. Он может быть умен или глуп, покладист или своеволен, дальнозорок или близорук. Он может быть милостив или жесток, прямодушен или вероломен - словом, он человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Но он всегда вне партий или группировок, вне мелких интриг и узких интересов.

Он опирается на привилегированный слой - дворянство, причем привилегии дворян тоже наследственны и неотторжимы. Для дворянина преданное служение государю, готовность умереть за него является высшей доблестью и честью. Вместе с тем понятия чести могут заставить дворянина отказаться от выполнения такого приказа государя, который с ними не совместим. То есть хотя воля государя - высший закон в монархическом обществе, традиционные для данного общества понятия чести не позволяют ему слишком сильно злоупотреблять этой волей.

В этом одно из принципиальных отличий монархии от деспотии, при которой самодержцу, а, значит, и тем, кто ему служит, "все дозволено", вернее дозволено все то, на что у деспота достает силы.

Самое ощутимое отличие монархии от деспотии - это освященный традицией и законом механизм передачи власти.

В монархии действует по крайней мере один закон, который выше государя. Это закон о престолонаследии. Государь не может его отменить или с ним не считаться. Он обеспечивает преемственность власти и придает стабильность всей общественной системе. Чем тверже он соблюдается, тем прочнее монархический режим. Так что формального закона о престолонаследии мало. Нужно еще такое моральное и духовное состояние общества, когда сама мысль о том, чтобы посягнуть на порядок престолонаследия, считалась бы верхом греха и кощунства, о котором страшно даже подумать. Только если в общественном сознании происходят такие глубокие сдвиги, что монархический режим становится для него неприемлемым, закон о престолонаследии, да и сам престол теряют свою стабилизирующую роль. Тогда вспыхивает революция, которая ведет к смене общественного строя. Неприкосновенность монарха становится фикцией. Более того, поскольку свергнутый монарх вольно или невольно оказывается знаменем контрреволюции, то он почти неминуемо становится жертвой расправы революционеров, как это было в Великобритании в XVII и во Франции в XVIII веках.

При деспотии действуют иные закономерности. Самодержавная власть сидящего на троне лица здесь обеспечивается не законом или традицией, а силой. Силой же она может быть отнята. Поэтому самодержец должен постоянно заботиться об укреплении своей власти. Он должен привлекать к себе сторонников, расширять их круг, наделяя их большим могуществом, всячески одаривая их и постоянно опасаясь измены. Опираясь на одни группировки, он должен подавлять другие. И постоянно интриговать. Деспот всегда на чеку. Он подозревает в коварных замыслах даже самых преданных своих сторонников, поощряет тайный сыск и доносительство, а потому никто из его приближенных не может чувствовать себя в безопасности. Привилегии, которыми деспот награждает своих приближенных, в любой момент могут быть отняты, имущество конфисковано, а сами они могут быть подвержены пыткам, казнены или заживо похоронены в каземате.

Если при монархии общество разделено на сословия, наделенные наследственными правами и привилегиями, то в деспотии такое разделение призрачно. Все подданные государя равны в своем бесправии, ибо самый могущественный клеврет, истязающий в застенке своих врагов, знает, что в любой момент может поменяться с ними ролями. Конечно, и законы чести при таком строе призрачны.

Однако самый зависимый, самый уязвимый раб деспотического строя - это сам деспот. Он завоевывает власть в борьбе и в борьбе же может ее утратить, побежденный более могущественным или коварным соперником. В этой смертельной борьбе все средства хороши. Если в монархии личность самодержца неприкосновенна и свята, то при деспотии напротив: ничто не стоит так дешево и не проливается столь обильно, как царская кровь.

Итак, взгляды Стефана Цвейга на природу монархии оказались весьма близкими взглядам Монтескье. Это не могло быть случайным. Стефан Цвейг был европейски образованным человеком, а труды Монтескье изучались в каждом серьезном курсе философии и политологии. (Это в советских вузах, где вся философская премудрость начиналась и кончалась марксизмом-ленинизмом, Монтескье в лучшем случае мельком упоминался в ряду "предшественников"). Мне стало ясно, что Цвейг руководствовался идеями Монтескье, и его "Мария Стюарт" - великолепная художественная иллюстрация к "Духу законов".

Сам Монтескье иллюстрировал свои мысли гораздо скупее, в основном примерами из античной истории. Лишь изредка он обращался к более поздним временам, упоминая некоторые события, происходившие в европейских странах, Персии, Китае, Японии. Россию он упомянул скупо, всего несколько раз. Однако из этих замечаний видно, что французский мыслитель не считал Россию монархией. Он видел в ней типичный пример деспотии.

Должен подчеркнуть, что в этом очерке я анализирую некоторые особенности российской государственности, а не страну и ее культуру. Я не считаю, что "каждый народ заслуживает то правительство, которое имеет". Если, с оговорками, это применимо к представительной демократии, то никак не к деспотии, в которой правление навязано народу силой.

РЮРИКОВИЧИ

Возникновение российской государственности окутано туманом древних преданий. Согласно летописям, она началась с появлением в Новгороде, а затем и других поселениях восточных славян варяжских дружин Рюрика и его братьев.

Потомки Рюрика заняли княжеские "столы", но первым среди равных стал Великий князь Киевский, и за киевский стол между Рюриковичами шла нескончаемая борьба.

Уже в древнейших летописях мы находим предание о Борисе и Глебе, младших братьях Киевского князя Святополка, в которых тот видел соперников и предательски их умертвил. Эти события относятся к началу XI века. Православная церковь возвела Бориса и Глеба в ранг святых покровителей Руси. "Можно думать, что святость Бориса и Глеба и проклятие, тяготевшее над Святополком, не раз удерживали впоследствии братоубийственные руки", - замечает один из авторитетнейших российских историков С.М.Соловьев. Однако борьба за власть между потомками Рюрика продолжалась и в следующих поколениях. Яд и кинжал пускался в ход не менее часто, чем военные дружины. Летописи сохранили немало историй о том, как замирялись вчерашние противники, как задавали друг другу пиры, целовали крест в знак верности и нерушимости взятых на себя обязательств, а затем тот, кто был хитрее и коварнее, учинял расправу над поверившим ему простаком. Даже нашествие монголов на Русь не ослабило этой борьбы. Продолжалась она и после возвышения Москвы; изменилось только то, что предметом вожделений стал не киевский "стол", а московский. Вот, например, краткая энциклопедическая справка об одном из московских самодержцах XV века Василии II Темном, сыне Василия I: "Вел борьбу за Великое княжение с дядей Юрием Галицким и двоюродными братьями Дмитрием Шемякой и Василием Косым, был взят в плен и ослеплен (1446). При поддержке части феодалов и горожан одержал победу" (БСЭ, изд. 3, т.4б с.332).

После освобождения от монгольского ига могущество Московского княжества продолжало усиливаться, но на вершине власти с прежним ожесточением происходили смертельные схватки противостоявших друг другу соперников.

Великий князь Иван Васильевич (Иван III), немало способствовавший усилению Московского княжества, добился окончательного освобождения от Золотой орды (1480 г.). Некоторые историки называют его Иваном Великим. Свою власть он отстаивал в борьбе с восстававшими против него братьями. Он с ними то ссорился, то мирился, ища удобного случая для расправы.

Когда стало ясно, что Ивана Васильевича не одолеть, завязалась борьба за его наследие. Первоначально Великий князь объявил своим наследником и даже соправителем старшего сына Ивана, у которого - после женитьбы на дочери польского короля Казимира Елене - родился сын Димитрий. Однако Иван Иванович умер молодым, в 1490 году, так и не дождавшись престола. Пошла молва, что он был отравлен второй женой Великого князя Софьей, которая хотела, чтобы трон достался ее сыну Василию. Вопреки ее ожиданиям, Великий князь назначил наследником внука Димитрия, даже присвоил ему титул Великого князя. Тогда Софья и стакнувшееся с ней духовенство "пошли другим путем". Некоторые приближенные Великого князя, наиболее просвещенные и пытавшиеся провести общественные реформы, были обвинены в ереси "жидовствующих". После некоторого сопротивления состарившийся Великий князь "сдал" их, они кончили жизнь на костре; мать наследника Елену обвинили в причастности к той же ереси и бросили в темницу, а заодно и ее сына Димитрия.

Наследником, а потом и Великим князем, стал Василий Васильевич, чего так страстно жаждала его мать Софья. Елена через два года умерла в тюрьме, а Димитрий продолжал томиться в заточении.

"Событие с Димитрием и Василием было проявлением самого крайнего... самовластья, - замечает известный историк XIX века Н.И.Костомаров. - Ничем не стеснялся тот, кто был в данное время государем; не существовало права наследия; кого государь захочет, - того и обличает властью".

Иван IV взошел на престол в 1533 году, в трехлетнем возрасте. Облеченного всей полнотой власти регента при малолетнем государе не было. Десять лет страну терзало "коллективное руководство" враждовавших между собой боярских групп с обычными в таких случаях подсиживаниями, сговорами и заговорами, интригами и убийствами. Все это происходило на глазах малолетнего государя. Правители либо не принимали его в расчет, либо использовали как орудие в своих интригах. Во взаимных разборках они проглядели его возмужание и превращение в Грозного самодержца, способного на такие злодейства, которые им самим и не снились.

Иван Грозный

С тринадцати лет великий князь Иван Васильевич стал прибирать к рукам бразды правления, а в семнадцать провозгласил себя царем. Значит ли это, что он стал монархом? Увы, нет. Трудно найти в истории человечества более страшного деспота. Сперва Иван Грозный возвысил Алексея Адашева, но слишком большая самостоятельность правителя досаждала государю. Иван заточил Адашева в тюрьму, а репрессии развернул с еще большим размахом, учредив опричнину под руководством Малюты Скуратова-Бельского. Во время тяжелой болезни Ивана - тогда еще бездетного - бояре, опасавшиеся вспышки новых междоусобиц, порешили в случае смерти царя возвести на престол его двоюродного брата Владимира Старицкого. Но Иван выздоровел. Узнав о сговоре бояр, он велел схватить потенциального соперника и, вволю покуражившись над ним, заставил его выпить яд. А Малюта Скуратов собственными руками задушил митрополита Филиппа, высказавшего недовольство опричниной.

Борьба с заговорами - действительными или мнимыми - стала содержанием всей жизни Ивана, из года в год ожесточая его и без того жестокий нрав. Страх, нагоняемый на подданных, был единственным средством удерживать власть. Боясь обнаружить слабость, Иван привык давать волю своему неистовому гневу, не задумываясь о последствиях. В порыве безумной ярости он собственными руками убил в чем-то возразившего ему сына, царевича Ивана. Это злодеяние, свершившееся в 1581 году, предопределило гибель династии Рюриковичей.

Иван Грозный был современником Елизаветы Английской и Марии Шотландской, но если казнь Марии Стюарт потрясла монархическую Европу, то убийство Иваном IV несостоявшегося Ивана V не произвело в России заметного впечатления: при деспотическом режиме подобное событие было заурядным. Правда, сам царь Иван, опомнившись после совершенного злодеяния, созвал бояр, начал каяться и объявил, что не хочет больше царствовать, а так как второй его сын, Федор, по слабоумию своему к роли самодержца не способен, то Иван предложил боярам избрать царем кого пожелают. Казалось бы, представился случай избавиться от страшного деспота. Однако напуганные его неистовством бояре заподозрили, что Иван только куражится и что стоит им назвать другого царя, как он тут же расправится и с ним, и с теми, кто за него выскажется. Они объявили, что никого другого не желают и "упрашивали самого Ивана не покидать престола" (С.М.Соловьев. Об истории Древней России. - М., "Просвещение", 1995, с.47).

Но дни царствования Ивана Васильевича были уже сочтены. "В начале 1584 года обнаружилась в нем страшная болезнь - следствие страшной жизни: гниение внутри, опухоль снаружи" (Н.И.Костомаров. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей, - с.244). Грозный настолько запугал и подавил потенциальных противников, что смог удержать власть до последнего своего дня и умер в своей царской постели - явление нечастое в истории российского самодержавия.

Шапка Мономаха легла на голову слабого умом Федора и - придавила его своей тяжестью. Всеми делами при нем заправляла группа придворных, интриговавших друг против друга и использовавших его как ширму. Самым умным и дальновидным из правящей клики оказался Борис Годунов, постигший алгебру и гармонию деспотического режима в его высшей академии: в ведомстве Малюты Скуратова. Женившись на дочери Малюты, Годунов обеспечил себе быструю карьеру, которую затем еще больше укрепил, выдав свою сестру Ирину за царевича Федора. Федор и Ирина детей не имели, наследником престола числился третий сын, малолетний Димитрий, которого Годунов, вместе с его матерью Натальей из рода Нагих сослал в Углич, так как сам мечтал о царском венце.

Борис Годунов

В Угличе, в 1591 году, произошла трагедия при загадочных, вернее не до конца историками выясненных обстоятельствах. По версии официального заключения комиссии Василия Ивановича Шуйского, которую Борис Годунов направил в Углич для расследования случившегося, с девятилетним царевичем во время игры "в ножички" случился приступ падучей болезни, и он напоролся на нож. По другой версии - наиболее вероятной - царевич был зарезан подосланными убийцами, чтобы очистить трон для Годунова. Так позднее заявлял тот же Шуйский. И, наконец, известна версия, по которой царевич спасся, чтобы потом занять российский трон. Само существование столь разных версий ясно говорит о том, какие страсти бушевали вокруг царского венца, остававшегося предметом вожделений для очень многих и очень разных претендентов.

Согласно "общественному мнению" современников, идя к своей цели, Годунов совершал новые и новые злодейства. Через год после гибели Димитрия у царя Федора родилась дочь Феодосия. Девочка не прожила и года. При уровне детской смертности тех времен естественный характер ее смерти более чем вероятен. Но "в Москве плакали и говорили, что царскую дочь уморил Борис", констатирует С.М.Соловьев. Другой наследницей престола могла быть дочь Владимира Старицкого Марфа. Выданная замуж за Ливонского короля, она рано овдовела и вернулась в Россию. Ее устранили с дороги пострижением в монахини, что означало смерть для мирских дел; молва твердила, что пострижение было насильственным. Дочь Марфы Евдокия умерла в нежном возрасте, что опять-таки породило слухи, что ее "извели" по наущению Годунова. Еще одним возможным наследником слабоумного царя Федора мог быть крещеный касимовский хан Симеон Бекбулатович. По капризу юродствовавшего Ивана Грозного Симеон однажды был венчан на царство, некоторое время номинально сидел на Московском престоле. Потом Иван прогнал опреточного царя, держал его в черном теле, но сохранил пожалованный ему титул. После смерти Грозного Симеон Бекбулатович именовался "царем тверским и первенствовал пред боярами" (С.М.Соловьев. Об истории Древней России. - М., "Просвещение", 1995, с.278). Словом у тайного претендента на престол были основания опасаться соперничества Симеона. И так как позднее Симеон ослеп, то "в этом несчастии летопись прямо обвиняет Годунова".

(Продолжение в следующем номере)


Содержание номера Архив Главная страница