Содержание номера Архив Главная страница


"Вестник" №5(212), 2 марта 1999

Василий АГАФОНОВ (Нью-Йорк)

ДАРЫ СВОБОДЫ

Лев Ильич, гражданин лет 50, бывший профессор лингвистики попал в тюрьму. Накануне он был у приятеля, где собрались поэты, художники и разрозненные женщины критического возраста. Застолье случилось широким, напитки крепкими. (Вина в этом доме не признавали.) Все было попросту: дубовая плаха на козлах, тяжелые скамьи, закуска без затей. Поэты, как один, много говорили, художники - больше пили, женщины задушевно пели, и все вместе бескрайне ели. Лев Ильич сидел рядом с холодной свининой, капустой и Валей, женщиной обильной дородности. Сам он был не велик, зеленоглаз, покрыт черным волосом. Работу утерял он еще летом и нынче измышлял себе пропитание случайными переводами.

Лев Ильич давно жил в Америке, но жил он в ней как бы в России: читал русские газеты, отоваривался сардельками, хаживал в парную. Даже, случалось, солил грибы. Английский знал он блестяще. Почти не имея нужды говорить, он не раз ошеломлял американцев какой-нибудь особенно заковыристой фразой.

Поначалу он пристально вглядывался в новую жизнь, выписывал бездну журналов, листал "Нью-Йорк таймс". Вновь обретенные знакомые, которым импонировало его оксфордское произношение, наперерыв приглашали в свои добротно устроенные жилища. Замечательные, достойные люди. Увы! Их интересы, их превосходно налаженный быт как-то не трогали, не грели его сердце. Мало-помалу, не без грусти, он окончательно растерял перспективных знакомых и дал своим прежним привычкам решительный перевес.

Лев Ильич пил и ел с аппетитом. Хоровые распевы тоже доставляли ему удовольствие. Как умел он тянул свою ноту вместе с другими более протяжными и достойными исполнителями. Когда же возбужденные поэты под гомон женского одобрения стали в позитуру и голосами, в которых чувствовалась только что съеденная курица, завели свои вирши, ему стало скучно. Лев Ильич незаметно поднялся, тихо пробрался к выходу, аккуратно прикрыл гостеприимные двери.

Восвояси отъехал он в первом часу. И сразу пропустил красный свет. Но место было пустынное. Он не особенно беспокоился. Вырулив на хайвэй, он обернулся. Полиция висела у него на хвосте. Он не помнил, как это случилось, но машина его почти мгновенно набрала скорость. "Идиотизм", - бормотал Лев Ильич, уходя от завывшей сирены. Он прорвался немного вперед, свернул в подвернувшийся exit. "Полный идиотизм", - безнадежно бормотал он. Его уже ждали. С визгом и брызгом машины полиции закружили со всех сторон. Вот что всегда поражало его в этой стране: несусветный перебор сил и средств. Пожар ли случался, сбивали ль прохожего - в пять минут вся окрестность содрогалась от шума сирен. Дюжины экипажей рысили к месту нарушения благообразия и порядка...

- Are you an asshole? - зарычал подбежавший к нему полицейский.

- Are you? - улыбаясь, в свой черед вопросил Лев Ильич.

Это, конечно, была ошибка. Его тут же выдернули из машины. Разорвали руки, защемили в наручники. Удары дубинкой по голове, холод асфальта, разбитые губы. Молодой итальянец, тот что подбежал первым, выхватил его кошелек. Забрав документы, он выкинул на ладонь кредитные карты и швырнул их в машину. Лев Ильич видел, как ее отгоняли.

- Let's go, asshole, - проворчал итальянец.

Жестко нажав на темя, он пихнул его на заднее сиденье машины.

Всю ночь Лев Ильич перевозился с места на место. В участке, куда сначала его доставили, им почти не интересовались. С хорошо налаженной эффективностью его равнодушно снимали в фас и профиль, брали отпечатки пальцев, заполняли бланки несчетных бумаг. "Да, и бумаги, - меланхолически отмечал Лев Ильич, - сколько ж бумаги марается в сутяжной этой стране!" Адвокаты не числились среди близких ему людей, но он знал, какой тяжкой данью обложили они обывателя. Многомиллионные их спектакли, столь охотно поглощаемые американской публикой, не вызывали у него иного чувства, кроме омерзения.

Лев Ильич старался выглядеть невозмутимо-равнодушно, как и его окружение. Все же от холода казенных стен, звона наручников, небрежного безразличия мундирной власти, а главное - бесперебойной работы машины подавления у него сосало под ложечкой. Когда очередным разом затолкали его в экипаж, молодой итальянец неожиданно покачал головой:

- I am surprised! You've got balls.

Комплимент этот странным образом польстил его самолюбию. Хотя он и не чувствовал себя жертвой, было нечто двусмысленное в похвалах человека, только недавно ломавшего о тебя дубинку.

На этот раз его привезли в помещение, где, осторожно касаясь приборов, ходил человек в мелких сапожках.

- Я вас сразу же отправлю домой, - ласково объявил он. - Только дунете в эту трубочку, и вы свободны, как ветер.

"Где нам ровняться с ветрами? - уныло подумал Лев Ильич. - Дуть или не дуть? Закусывал я будто недурно..." Потом он след в след ходил по линии, закрывал глаза, тыкая слепым пальцем в кончик носа...

Человек в сапожках снова сдал его конвоирам. Опять участок, камера, холодный брус, к которому приковали правую руку. Тут же в камере, на каталке, почти в бессознании какой-то поляк. Пше, пше, пузырится его перекошенный рот. Тело в конвульсиях. Дюжий коп ломает его. Пытается "измерить давление". На помощь ему приходит второй. Глаза поляка лезут на лоб. Тесно, и Лев Ильич переводится в камеру рядом. Можно сидеть. Можно даже попробовать спать... Не можно. Настоятельно теребят плечо. Рывок. И голос полный сарказма: уж не хочешь ли ты здесь выспаться? Снова заведенные назад руки, наручники, дежурный экипаж.

Его привезли в Central Booking - главный накопитель, куда свозят человеческие отбросы всего города. Грязная вонючая клеть в размер восьмиэтажного дома. Глядя снаружи, никак нельзя догадаться, что за римским фасадом, гулкими судейскими залами и торжественным начертанием In God We Trust находится целый лабиринт камер.

Его повлекли вниз. Перещелкнув наручники, втолкнули в железную клетку. Лев Ильич никогда прежде не бывал в местах задержания... и содержания. Жизнь он вел вполне законопослушную. Он сделал два неуверенных шага. Оглядел помещение. Его население. Серые потолки. Вдоль глухих стен железные лавки. Там же, отсеченная небесными вертикалями, голубая параша. Неожиданный телефон.

Рядом с ним, едва не задевая потолок, расхаживал мистер Small (их внедрили одновременно, и он услышал его фамилию) в до пят кожаном черном пальто. Он, как вставший на ноги шкаф, бороздил пространство. Никто не смел встречаться с ним взглядом. Далее - рослый и тоже черный в спадающих красных портках. Доброхоты иль приятели то и дело тянули их вверх. Руки обладателя красных порток защелкнуты сзади, ремень конфискован. Неподвижная пара латиноамериканцев, как бы независимых, но знающих свое место. У параши, подтянув ноги к тощему животу, занавесив капюшоном лицо, белый бомж. Все как один в бейсбольных кепках. Кроме мистера Small.

Лев Ильич сел на скамью. Опустил голову. Резкий упористый звук заставил его оглянуться. Мистер Small отошел от параши.

Он стоял, прислонившись плечом к стене, у решетки. Стоял безнадежно давно. Камера дышала за его спиной. Место он потерял, когда встал размять ноги. Набилось уже человек тридцать. Никто не разговаривал. Когда менял он позицию, бедро его упиралось в чугунные пятки. Это, по-видимому, не нравилось черному гражданину, вольготно раскинувшемуся на железной скамье. Лев Ильич избегал его взгляда в упор. Краем глаза он видел ленивые бугры бицепсов и необъятные лиловые шаровары. Коридор был томительно пуст. Перед камерой он несколько раздувался, и в этом пузыре казенного пространства мерцали экраны мониторов. Иногда у тусклых механизмов для снятия отпечатков пальцев являлась фигура в наручниках. Как правило черная, будто ночь с настоятельной регулярностью засылала своих соглядатаев. Полицейский отмыкал сдвинутые запястья, прижимал ладони к чернильной подушке, накатывал пальцы. После этого запястья вновь замыкались: спереди, если арестованный был покладист, сзади - если выказывал строптивость. Засим очередной сиделец (вернее, стоялец, ибо сесть было решительно негде, даже у параши валялась пара "латинос") вдавливался в камеру. И опять тишина. Только иногда из-за монитора раздавался глухой голос дежурного, и сутулая тень с кобурой ползла о стене.

Притянули контейнер. На широких его лотках лежали банки "Кока-Колы" и презираемый русским желудком поролоновый хлеб с ветчиной. Население стянулось к питью и едью. Есть Лев Ильич не хотел, пить опасался - подходить к параше на глазах у всего зверинца он не имел сил. А зверинец был молод, свиреп и угрюм. "Самый старый здесь - я, - сумрачно утвердился Лев Ильич. - Эта лиловая головешка может запросто разорвать меня пополам".

Протянулось еще два часа. Он вновь переменил позицию. Как долго намерены его здесь держать? Сутки, двое, десять? Он не имел представления. Вспомнились смутные разговоры в участке. Иронические улыбки, лекция о вреде алкоголя, о безобразии его поведения при задержании. По мере того как отекали ноги, как тяжелели скованные руки и взгляд в тысячный раз убеждался в отсутствии перемен: скамья-параша-телефон-скамья, его охватывала ярость собственного бессилия. От этого он уставал еще больше. Лицо его каменело, ноздри трепетали, он все небрежнее ворочался у своего участка стены, с мрачным вызовом встречая косые взгляды лиловых шаровар. Постепенно ярость его слабела. Он чувствовал, как тянет его к полу, с усилием припечатывал спину к стене, безнадежно закрывал глаза. Впервые Лев Ильич ощущал время как вязкую неподвижную массу, в которой настаивалась только его усталость. Иногда он забывался, проваливался в серое небытие, но кто-нибудь непременно касался его изнуренного тела, и он, не открывая глаз, снова возвращался в железо и скуку тюремного времени. Время, которого не хотел он знать, вдруг наливалось метафизической угрозой. С тревожной сосредоточенностью начинал он листать прожитые годы, выискивать позорные минуты, кляня себя за мелочь и бестолочь. Жизнь, которую проживал он с такой снисходительной легкостью, явилась вдруг невозможной, ненужной, почти постыдной. Ему было нечем защитить себя от нынешних сумерек: ни мыслью, ни деянием...

Лев Ильич открыл глаза. Худой долгоносый парень рыдал в телефон. Рыдал по-русски. Слезы текли по его конопатым щекам. "Мамочка! Забери меня отсюда! Мамочка, умоляю. Забери! Я больше не выдержу!" С веселым омерзением молодые негры косились в его сторону. "Ма-моч-ка!" Шатаясь, парень идет к стене.

- Как дела? - тихо спрашивает Лев Ильич.

- I don't speak your language, - он отворачивается к стене и молчит.

Лев Ильич не настаивает и тоже молчит.

Вдруг камера пробудилась. Человек по шесть, семь стали выкликать, строить, уводить наверх. Камера почти опустела. Лев Ильич встрепенулся, насторожил ухо. Но его не "тревожили". Он все больше мрачнел по мере того, как новые и новые шеренги маршировали к желанной определенности. Камера с некоторых пор заполнялась и опорожнялась с регулярной периодичностью. Всякий раз Лев Ильич с надеждой окунался в криминальные волны, но постоянно оставался на берегу. Наконец, подняв воротник куртки, опрокинув лицо в ковшом сложенные руки, он устроился на краю дальней скамьи. Прочно. Безнадежно...

От Клязьмы он поднимался широкой террасой. Ее земляные ступени были так высоки, что, выбираясь на них, он помогал себе руками. Наверху буйно цвела сирень. Трава заходила ему за пояс. Он едва продирался, путаясь в сладких корнях. "Мамочка, - наконец не выдержал он, - дай же мне руку..."

"Мамочка!" - опять услыхал Лев Льич. Это снова он, молодой долгоносый, умоляет забрать его на поруки. Камера почти пуста. На скамьях человека четыре, да двое торчат у решетки. Лев Ильич взглянул на часы. Кончались вторые сутки. Он закрыл глаза и вновь попытался нырнуть в сладкие детские сны.

Он пробудился внезапно. Камера снова оживилась. На этот раз в скрипучей очереди имен, выкликаемых безличным тенором надзирателя, мелькнуло и его имя. Их построили, разомкнули наручники, гуськом потянули наверх. Шагая в затылок, Лев Ильич растирал опухшие запястья. Требовалась известная сноровка, чтобы охранить их от безжалостного закуса металла при каждом неловком движении. Они поднимались, неуклюже маршируя в холодных и пустых коридорах.

Ну вот, кажется, сейчас все и разрешится... Что такое? Новая клетка, тесная, грязная. Но самое скверное, что все прежде уведенные толпятся здесь! Это был удар ниже пояса. Он почти согнул его пополам. Опять накопитель! Но почему, зачем? Здесь было жарко, как в бане. Воздух вибрировал, накаленный ненавистью соседей.

- We want the Judge, - резко прокричало несколько голосов.

- We want the Judge, - мощно подхватила камера.

Лязгнул замок. Короткое объяснение. Тон неожиданно миролюбивый. Вдруг все переменилось. Зарысили стражники. Стали разводить по пустым камерам.

Лев Ильич оказался в компании двух пуэрториканцев и давешнего черного малого в красных портках.

- Если до полночи нас не вызовут, - сказал пожилой пуэрториканец, - будем здесь ночевать.

Лев Ильич взглянул на часы: десять минут двенадцатого. Черный подошел к телефону, набрал номер.

- Эмиль, - зарычал он, - ты можешь внести за меня bail? Что? Бриллианты? Да я тебя утоплю в бриллиантах. Только внеси bail. Да, да, сегодня. Что? Fuck you, Emil. Fuck you - Fuck you - Fuck you... Позови Леону. Леона? Ты можешь внести за меня bail? Why? BMW? Считай что тачка у тебя в кармане. What? You can't? Fuck you, Leona. Fuck you - Fuck you - Fuck you.

Красные портки бросили трубку, матерясь, закружили по камере.

- Do you have any money?

Лев Ильич молчит.

- Откуда ты взялся? Какой твой язык?

Внезапно лицо его искажается, чудовищные губы пузырятся.

- Ммойша! - разрывает он перекошенный рот. - Ты попался, попался! Капитан мне сказал: у тебя 1.7.

Он машет руками, складывает пальцы решеткой и яростно трясет ими: "Bye-bye!" Лев Ильич смотрит в его безумные глаза. "Пожалуй, ударит", - думает он отрешенно. Робинсон, надзиратель, гремит замками: на выход. Почти двенадцать. Неужели этот ублюдок говорил правду?

- Все, - сказал пожилой пуэрториканец. - Ночуем.

Лев Ильич ничего не отвечает. Какое-то время он безучастно смотрит в пространство, потом ложится на скамью, охватывает голову руками и отворачивается к стене.

Его подняли почти в час ночи. С пожилой проституткой повлекли наверх. Скучные коридоры внезапно обрезал мраморный выход. "Вот и Чистилище", - равнодушно отметил Лев Ильич. В зале, освещенным бронзовой люстрой, сонно и тихо. Голова судьи колышется, как в аквариуме. Лев Ильич почти в упор смотрит в его утомленное лицо. Он едва слышит бессмысленную скороговорку казенного адвоката.

- Ну что же вы? - говорит адвокат. - Идите.

- Куда? - шепчет Лев Ильич.

Он плохо осознает, что происходит.

- Куда хотите, - улыбается адвокат.

И он медленно, все еще не веря, идет к заветным дверям, за которыми ночь и Свобода.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница