Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #4(211), 16 февраля 1999

Григорий СЕРЕБРЯНСКИЙ (Детройт)

НЕ УБИЙ!

Кажется, это было в 1982 году, да, зимой 1982-го. В воскресный день мы с Нахманом Ланковером, моим давним приятелем, договорились днем встретиться, чтобы вместе сходить в кино. И потом побродить по городу. Но встретившись у кинотеатра, мы увидели, что фильм, который намеревались посмотреть, отменен. Тут мой друг и предложил:

- Давай сходим на рынок, тут рядом. Мне надо кое-что купить из продуктов. Тебе хорошо, жена позаботится, а мне, одинокому бродяге, неплохо бы пополнить запасы.

И мы пошли. Чтобы попасть в павильоны для продуктов, нужно было миновать "барахолку". Вдруг оттуда, из глубины этого скопления разношерстного люда, вырвался человек, размахивавший ножом. Он кричал:

- Прочь с дороги! Убью, убью!..

А вслед за ним из толпы, как эхо, доносилось:

- Убил, убил, убил человека!...

Наперерез убийце уже бежали несколько милиционеров. Пройдя еще немного вперед, мы увидели распластанного на тротуаре вверх лицом мужчину средних лет, из-под которого тянулась кровавая лужица. Вокруг тела уже шумел кружок возбужденных людей и слышались отдельные реплики:

- Это ж надо, барыги чего-то не поделили. Из-за барахла убить человека! Эх, народ!..

Нахман потянул меня за рукав:

- Уйдем отсюда! Ну их к черту! Я в гетто и лагере на всю жизнь смертей насмотрелся! Не хочу, идем скорей!..

Мы повернулись и ушли с рынка. Видно было, что Нахману сейчас не до продуктов. Я хотел что-то ему сказать, но друг мой только отмахивался от меня рукой, как от надоедливой мухи. Вскоре мы оказались около Художественного музея. Надо сказать, что у нас в Риге немало музеев, но Художественный особенно красив, настоящей дворец. С улицы к нему ведет длинная широкая мраморная лестница. И когда ты долго подымаешься по этой лестнице, дворец гордо взирает с высоты на тебя громадными узорчатыми окнами, лепниной фасада, бронзой и позолотой стен и дверей. А громадные каменные львы у входа, разинув зубастые пасти и приподняв переднюю грозную лапу, приглашают в музей посетителей.

- Давай зайдем, а? Немного отвлечемся. А то лезут в голову всякие мрачные мысли. Посмотрим, чем порадуют нас сегодня художники. Красота - великое дело. Один выдающийся русский так и сказал: "красота спасет мир".

В тот день в музее демонстрировалась выставка фотомастеров "Объектив смотрит в мир". С фотографий на нас смотрели дети, очень разные, но все красивые и милые. А самый старый человек в мире стоял прочно на земле, расставив босые ноги с мотыгой в руке. Рабочий красиво работал у станка, крестьянин еще красивей пахал землю, ученый что-то вдохновенно изобретал. О страданиях и смерти выставка вообще умалчивала, вроде их и в природе нет. Когда мы выходили из музея, об этом и заговорил Нахман. И как бы продолжая мысль, добавил:

- Не выходит из головы этот случай на рынке. Почему так легко один человек лишает жизни другого?.. Ведь в нормальном состоянии человек просто не способен убить себе подобного. То есть пока, - подчеркнул он, - пока он человек, он не может это сделать... Ну, конечно, по-разному в жизни бывает. Скажем, кто-то отчаянно защищая свою жизнь или честь, ударил бандита, хулигана, а тот упал виском на камень. Но чаще всего к убийству человек оказывается готовым заранее. Иначе говоря, к этому моменту он уже потерял что-то важное, он уже не в полном смысле человек. Ведь собираясь отнять чужую жизнь, убийца рвет какие-то тонкие и важные струны в своей душе. А когда убийство совершено, я думаю, в душе человеческой образуется "черная дыра". И не будет этому человеку покоя. Силой воли или с помощью алкоголя, наркотика, он, может быть, как-то сумеет отвлечь себя от этой "черной дыры" и вести себя так, вроде бы ничего особенного не случилось. Но по ночам, во сне, он не властен над тем, что происходит в его голове. И тогда к нему приходят кошмары. И болезни. Это те самые порванные струны, та адская "черная дыра" мстит ему.

Нахман замолчал, задумчиво глядя вперед. Мы шли по какой-то малолюдной улице. Я видел, что мой друг весь во власти своих странных мыслей, и как-то непроизвольно перебил его молчание вопросом:

- Ну, а на войне как же? Тоже "черная дыра"?

По своему обыкновению немного помедлив, Нахман стал отвечать:

- Ну, на войне, конечно, многое по-другому. Ты стреляешь, где-то кто-то падает, умирает. Не ты убьешь, так это сделает враг. Но если лицом к лицу и своими руками, то здесь примерно то же убийство, что произошло на базаре. Конечно, у тебя есть почти неопровержимые аргументы: война, смертельный враг и прочее. Но все-таки сомнения приходят и приходят, и мрачные мысли, может быть, глупые и напрасные, крутятся и крутятся в голове. Говорю это потому, что и я убивал, да, своими руками.

Ланковер глубоко вздохнул и замолчал. Мы перешли через улицу и зашли в какой-то скверик. Людей в нем было мало. Мы присели на деревянную гнутую уютную скамью. На соседней скамейке сидела женщина и слегка покачивала детскую колясочку. Еще поодаль сидели молодые парень и девушка и перешептывались. Шла обычная, спокойная, размеренная жизнь. А Нахман смотрел вдаль и видел совсем другое. Война опять настойчиво вторглась в тихие, даже безмятежные картины сегодняшнего дня.

- Ну ты ведь знаешь, - опять начал говорить Нахман, - что мы, четверо парней, зимой 45-го года бежали из Лиепайского концлагеря, который немцы создали на месте еврейского гетто. И вот мы уже неделю бредем по лесам Курляндии, прячемся от всего и всех. Фронт где-то недалеко, слышны треск пулеметов и орудийные залпы. По правде говоря, мы так устали, были настолько истощены голодом и измучены, что забывали часто об осторожности. И если попадалось какое-то укрытие от ветра и мороза, то валились от усталости с ног и тут же на месте засыпали. Вот так однажды мы мертвым сном уснули в каком-то сарае, где были сложены торфяные брикеты. Спугнул нас крестьянин, который приехал на скрипучей телеге за этими брикетами. Конечно, он нас увидел и что-то пробурчал. Однако мы остались лежать, тесно прижавшись друг к другу. Просто не было никаких сил вставать и снова шагать по лесам и оврагам в рваной обуви и одежде. Да еще подкрепляло это решение то, что вряд ли в конце войны кто-нибудь станет выдавать нас немцам. Крестьянин погрузил несколько мешков с брикетами, телега заскрипела. Опять все стихло. Мы лежали и напряженно вслушивались в шум леса. Вдруг сквозь гул ветра прорвалось тарахтенье автомобильного мотора. Но вскоре он замолк. Мы лежали, старясь не дышать. Снова - только шум леса. Посчитали, что машина куда-то свернула. И мы принимаем "соломоново" решение - пока оставаться в этом убежище. Тем более, что за стеной еще сильнее шумит вершинами деревьев ветер, а с неба сыплется снег вперемежку с дождем. Уже конец февраля. И мы снова под дикий вой ветра стали засыпать.

Вдруг рывком открывается дверь и вваливаются два человека, посвечивая себе электрическим фонариком. Это два немца тоже искали себе убежища в эту промозглую ночь. Один - высокий, тонкий, второй - маленький. Закутаны поверх шинелей в какие-то одеяла. Сработал лагерный инстинкт опасности. А неожиданность удвоила наши ничтожные силы. Тем более, что мы были четверо против двух. Я прыжком бросился на высокого немца и схватил его за горло. Почувствовал под пальцами тонкую, какую-то цыплячью мальчишескую шею и что есть силы сдавил ее. Немец дернулся, вытянулся во весь рост и затих. На его ногах сидел наш Сема Комиссарчик, маленький белобрысый парнишка, когда-то весельчак и балагур. Он сидел и плакал. Плакал от боли и потрясения. Когда Семка вместе с немцем и мной падал, то сильно ударил свои худющие колени о валявшуюся на полу железяку. С коротким немцем справились Михл Широкий и Михл Длинный. Оба были Михлы, и для простоты мы их так называли, чтобы отличать. В прошлом молотобоец и водопроводчик, бывшие силачи и нынешние доходяги. Но с немцем они все-таки справились. Мы посветили фонариком на мертвых врагов. Один был белесо-рыжий мальчишка лет 17-ти, а другой, маленький, темноволосый, лет 45-50. Это Гитлер выскребал свои последние резервы. И угнал мальчишку, почти школьника, от матери, а пожилого - от детей - завоевывать мир для "высшей расы"... "Завоеватели" лежали рядом, закончив войну и свой земной путь одновременно.

Только мы взяли их пистолеты и небольшой вещмешок с продуктами, как послышался характерный треск немецких мотоциклов. Мы бросились к выходу и побежали по бездорожью в лес. Затем мы оказались на крутом откосе. Не удержались и кубарем покатились вниз. Задержал нас кустарник, спутанный с сухой травой и камышом. Сгоряча прошли вперед еще немного и завязли в болоте. Грязь стала затягивать, из глубины тянуло каким-то смрадом. Мы рванулись назад и с трудом, вытаскивая друг друга, вырвались на твердое место из гибельного болота. Когда мы катились с откоса, то потеряли столь ценные для нас вещи - один пистолет из двух и мешочек с продовольствием. Перед нами вставало будущее еще, пожалуй, худшее, чем до столкновения с немцами. Мы промокли до нитки в болоте и были с головы до пят облеплены жидкой грязью, и теперь наша одежда превратилась в ледяной панцирь. Холод пронизывал насквозь, до мозга костей, нас била холодная дрожь. Но главное... мы все-таки живы! И мы двинулись вперед, держась подальше от кромки болота. Главное было не окоченеть, и мы из последних сил как бы даже побежали. Вперед и только вперед.

...И вот, как видишь, я жив. Выжили и остальные трое. Он помолчал, а потом как-то растерянно улыбнулся:

- Ну вот, что хочешь делай со мной... Иногда во сне мне является этот рыжий немецкий парнишка. Когда просыпаюсь, чувствую себя разбитым и как бы виноватым, что лишил его жизни в 17 лет. Хотя какая моя вина? Ты же знаешь, я не люблю слащавости и слезливости в оценках людей и вообще. Я ведь потом воевал - участвовал в войне с Японией и в боях с "лесными братьями", тут у нас, в Латвии. ("лесные братья" - латышские партизаны, боровшиеся против возвращения советской власти. - Г.С.). Имею орден и несколько медалей. Но вот парнишку того рыжего забыть не могу. Ведь и он, как наш рыжий Лейба, которого эсэсы застрелили тогда осенью 41-го года, так же был дорог для своих; для своей матери - уж точно.


Содержание номера Архив Главная страница