Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #4(211), 16 февраля 1999

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

ДЕРЕВЬЯ УМИРАЮТ СТОЯ

ИСПОВЕДЬ РОВЕСНИЦЫ ВЕКА

Празнование 100-летнего юбилея. Танго с внуком Юрой.

Когда-то в детстве люди того возраста, в котором я нахожусь сейчас, вызывали у меня смешанное чувство удивления и жалости. Удивления - потому что они все еще были живы, а жалости - потому что я знала, что они скоро умрут. Воспитанная в атеистическом духе, я не могла даже утешить их (и себя) перспективой загробной жизни. Впрочем, кто в детстве думает о смерти?

Однажды мой приятель на подпитии выдал афоризм: "Беда не в том, что мы стареем, а в том, что мы остаемся молоды". Он имел в виду - душой.

На встречу с женщиной, которой прошлым летом исполнилось 100 лет, я шла с тем самым полузабытым детским чувством удивления и жалости. Я была наслышана об уникальной памяти Берты Павловны, об ее ясном уме, но... столь глубокая старость сама по себе - явление малоэстетичное, и к этому надо было подготовиться...

* * *

Мне навстречу из-за стола встала маленькая изящная женщина с голубыми глазами, губами "бантиком" и кокетливо уложенными седыми волосами. Ее шею украшала золотая цепочка, уши - сережки. У стены стояла пара костылей. В 1988 году Берта Павловна сломала шейку бедра и перенесла две не совсем удачных операции. А несколько лет тому назад попала в тяжелую автокатастрофу и несколько месяцев находилась между жизнью и смертью. С тех пор она и пользуется костылями - больше для подстраховки, что не помешало ей на своем 100-летнем юбилее танцевать танго со своим внуком, которому она была как раз по локоть. Впрочем, о своих болезнях Берта Павловна говорить не любит.

Как втиснуть целый век в двухчасовую беседу? О чем спрашивать человека, родившегося до эры воздухоплавания; пережившего три войны (из них - две мировые), три революции, погромы, эвакуацию, перестройку, эмиграцию? Я боюсь утомить хозяйку вопросами. К счастью, мне приходит на память случай, происшедший у нее с одним радиожурналистом: проговорив с хозяйкой около трех часов, он с ужасом обнаружил, что беседа не записалась на магнитофон.

- Ничего, не волнуйтесь, - успокоила его Берта Павловна. - Вы отдохните, попейте чаю, а я вам все потом повторю.

И повторила!

* * *

- Кто были ваши родители?

- Отец был купцом-лесопромышленником, а мать, как и положено, - хозяйкой дома и матерью большого семейства. Нас было шестеро: три брата и три сестры. И все дети получили прекрасное домашнее воспитание: знали иностранные язык, умели играть на музыкальных инструментах. А главное - в нашей семье царила атмосфера дружбы, любви и преданности. Мы до сих пор - те из нас, кто жив, - сохраняем эти отношения. У нас была очень разумная и преданная мать.

- Какое воспоминание у вас самое раннее?

- Мне было года три, а может быть, четыре. Мама уезжает за границу и целует меня, прощаясь. Я стою на скамейке в саду.

* * *

Вижу, как в кадре: красивая молодая женщина в дорожном платье и шляпке с цветами целует маленькую дочурку, всю в рюшах и бантиках, а рядом стоит няня. Кабриолет, готовый отвезти маму на вокзал, ждет на улице; слуги несут чемоданы, баулы и шляпные коробки...

Для нас, рожденных после Октября в коммунальных квартирах, и другой жизни не знавших, эта картина, нарисованная моим воображением, выглядела вполне сюрреалистично, но Берта Павловна говорит о ней спокойно и с чувством собственного достоинства: это была ее жизнь. О разломе, совершенном Октябрем в финансовом положении и в сознании разных поколений одной семьи, говорит такой анекдот.

Дедушка с внуком гуляют по городу. "А вот это, - дедушка показывает на большое красивое здание в центре, - был наш дом. Мы тут жили". "А где было ваше окно?" - спрашивает внучек.

Берта Павловна Лейкина, в замужестве Француз, родилась в Белоруссии, в Могилеве, в 1898 году. В 1914 году, когда она закончила гимназию, мама, по традиции семьи, повезла ее в Германию. Там 1 августа их и застала Первая мировая война. Возвращались из Берлина кружным путем, через Швецию, потом через заминированное Балтийское море в Финляндию, оттуда - в Петербург, а уж потом в Белоруссию, в родной Могилев, куда без визы уже въехать было невозможно: в Могилеве разместилась царская Ставка.

* * *

- Значит, вы видели царя?

- И не раз. Наш дом стоял на Днепровском проспекте, который связывал вокзал и дом губернатора, где находилась Ставка. А напротив был городской сад. Царь один, иногда вдвоем с царицей, выезжал на прогулку верхом. Солдат нес на руках больного царевича, фрейлины ходили по магазинам с собачками. В парке была площадка для детских игр. С царевичем там играли, смешили его разными фокусами местные гимназисты. Один из них был настоящий артист-комик. Царевич его очень любил и всегда смеялся его проделкам. Все эти мальчики получили в подарок от царя именные золотые часы, которые не знали куда спрятать, когда пришли красные.

* * *

В 1915 году Берта Павловна поступила в Петербургскую консерваторию и покинула родной дом. Вместе с ней уехала и старшая сестра Фаня Павловна, поступившая на юридический факультет Бехтеровского института.

* * *

- Да-да, не удивляйтесь. Бехтеревский институт тогда не был чисто-медицинским учебным заведением, там были и другие факультеты. Мы с сестрой жили вместе, снимая комнаты по протекции у одной почтенной дамы в самом центре, в Смольненском районе. И, конечно, с головой окунулись в петербургскую жизнь. Мы очень любили ходить на литературные вечера и концерты. Помню в Ратуше, рядом с Гостиным двором, выступал Игорь Северянин. Женщины по нему сходили с ума, зал был переполнен. Любила я и Есенина. Слушала его несколько раз, и на меня его гибель произвела очень тяжелое впечатление. Сейчас, правда, версия его самоубийства оспаривается. Очень нравился мне Вертинский, особенно до его эмиграции. После возвращения, когда он в угоду властям запел патриотические комсомольские песни, - меньше. Увлекалась Блоком и Маяковским, хотя они совсем разные.

А однажды я попала на заседание Государственной Думы в Таврическом дворце. Это было еще при царе. На улице ко мне подошел какой-то молодой человек и предложил лишний билет на заседание Думы. Я, конечно, очень обрадовалась, и мы пошли. Места для публики были на хорах. Мне запомнился своей прической Марков. Папа говорил, что он был страшный антисемит и юдофоб. В тот день председательствал Протопопов. Запомнился Родзянко. Повестка в тот день была "вермишель". Что, видимо, означало "разное". Кстати этот молодой человек, который меня провел, назвался Сашей Черным. Только потом я узнала, что это известный поэт-сатирик.

Берта Павловна Лейкина в 1920 году

- А как вам запомнилась Октябрьская революция?

- Народ был очень возбужден. Городовые с крыш стреляли по толпе. Были убитые и раненые. Демонстранты шли по Суворовскому проспекту по направлению к Таврическому дворцу. У нас с сестрой в квартире было что-то вроде штаба: прибегали наши знакомые студенты с красными ленточками в петлицах. Обменивались новостями. Многие из них были евреи, которые жили в Петербурге нелегально. Они были за революцию, надеялись, что она даст им вид на жительство. Мы были очень увлечены революцией. Наша хозяйка, женщина состоятельная и очень респектабельная, повезла нас с сестрой и горничной Аннушкой на Сенной рынок - покупать красные ленточки. Зима 17-18 года в Петербурге была очень морозной. В городе начался голод. Свирепствовал сыпной тиф. Учебные заведения не работали. Консерватория закрылась, профессора разъехались кто-куда. Я поехала в Харьков, где уже жил профессор Кобылянский, мой учитель. Так что заканчивала я Харьковскую консерваторию. Туда же приехали мои родные. Я вышла замуж в Харькове в 1920 году. Но в городе было неспокойно. Все время менялась власть: то белые, то красные, то зеленые. Однажды, когда мы с мужем были в театре, разнесся слух, что наступают белые. Все бросились в туалеты - рвать документы. Мы с мужем на улице попали в перестрелку между белыми и красными. Спасибо, нас пустили в какую-то незнакомую квартиру - пересидеть перестрелку. Потом мы в обход, переулками, добрались к себе домой.

* * *

В 22-ом семья вернулась в советский Петроград, который для Берты Павловны не стал ни Петроградом, ни Ленинградом, а так и остался Петербургом.

* * *

Музыкальная карьера оборвалась в 1930 году, когда Берта Павловна упала и сломала кисть правой руки. После этого она перешла на педагогическую работу, которая оказалась ее истинным призванием и оставила по себе долгую и благодарную память ее многочисленных учеников.

Школа #1 на Невском проспекте, напротив Казанского собора, куда пришла молодая учительница музыки и пения, имела давние славные традиции. Ее основателем был Петр Великий, чье имя - Петершуле - носила школа в досоветское время. Ей покровительствовала Екатерина Вторая. Это была во всех отношениях образцово-показательная школа: обучение было на высоком уровне, преподавание велось на немецком языке, во всем царили истинно немецкие порядок и дисциплина. В спортивном зале - о чем Берта Павловна вспоминает с умилением - были душевые для учеников.

Новая учительница сразу вписалась в коллектив. Ее уважали коллеги и любили ученики. Непопулярный и необязательный предмет, который она преподавала - "музоб" и "музвос" (музыкальное образование и музыкальное воспитание) стал одним из самых любимых. С ее уроков никто не срывался со звонком, потому что они были очень интересными. Родные жаловались, что дома детей от инструмента не оторвешь. Берта Павловна закладывала в своих учеников не только знание нотной грамоты, но и зачатки широкой музыкальной культуры.

И тут грянула война. В первый же день муж Берты Павловны получил повестку в ополчение. Сын - слушатель военно-воздушной академии, пока оставался в Петербурге. Родители категорически отказались эвакуироваться, так как были уверены, что больше трех месяцев война не продлится. Муж умер в госпитале в блокаду в 42 году. Двое братьев были на фронте. Один из них погиб под Курской дугой.

Берту родные принудили эвакуироваться вместе с младшей сестрой и ее дочерью. Пути-дороги привели их в Куйбышев, куда к тому времени было эвакуировано все правительство, и где ни работы, ни квартиры было не сыскать. Сестры решили ехать дальше - в Сарапул, куда был эвакуирован детский оздоровительный лагерь. Лагерь был эвакуирован в Удмуртию из Друскининкай, Литовской ССР.В нем было 400 детей разных национальностей: литовцы, поляки, русские, евреи, белорусы. Некоторые были действительно больны и нуждались в лечении, другие попали в этот лагерь по знакомству. Были здесь дети рабочих и крестьян, были и высокопоставленных партийных чиновников и военных высокого ранга. Директором лагеря был Самуил Яковлевич Певзнер - человек замечательный во всех отношениях: прекрасный организатор, безгранично любящий детей. Он и довез их без потерь до Сарапула.

* * *

- Дети даже не знали, куда их везут: им сказали, что они едут на прогулку. Только по дороге, когда эшелон попал под бомбежку, они поняли, что это не игра. Они прятались от бомб в лесу, их приходилось искать и пересчитывать. Один малыш заснул, и его долго не могли найти. Когда же вся эта армия прибыла в Сарапул, оказалось, что город не готов принять 400 детей. Детей разделили на две группы. "Литовскую" группу направили ближе к Ижевску, в Воткинск, на родину Петра Ильича Чайковского, "польскую группу" - в большое село Каракулино. Самуил Яковлевич Певзнер поехал с нами в Каракулино. Он проработал в этом детском доме до самой пенсии в 1991 году, когда на 50-летие основанного им приюта съехались его бывшие воспитанники из разных стран. Все они на всю жизнь сохранили о нем благодарную память и считают его своим отцом.

- Вы сказали "детский дом", но ведь это поначалу был летний лагерь? И у детей были родители?

- Почти у всех родители погибли на оккупированной территории, так что дети остались круглыми сиротами. Дети очень тосковали, плакали, звали родителей и жаловались, что их привезли в Россию. Они никак не могли привыкнуть к новым порядкам: ведь выросли при другом строе. Работать они не привыкли и не хотели: "Мы вам не холуи". Надо было поддержать их психологически и в то же время приучить к самообслуживанию. Работы было много: нужно было заготавливать дрова на зиму, строить баню. Было тесно: дети спали на тюфяках, на полу. Между ними вспыхивала вражда на национальной почве. Нужно было их одеть-обуть, они ведь выехали в летних платьицах, трусиках и майках, а зима там суровая. Нужно было оборудовать кухню на 200 человек - там даже котлов таких больших не было. С баней тоже была проблема. Мы водили их мыться в больницу, которая была довольно далеко от дома. Представляете: суровая снежная зима, и мы этих несчастных, ослабевших, больных детей ведем мыться в такую даль. И мыть их надо было быстро, чтоб они не простудились, а лимит воды был ограничен. А потом их еще надо было переодеть во все чистое и вести по морозу назад. Потом мы построили теплый туалет, баню, и с мытьем стало легче. Мы, воспитатели (у меня была группа средних и старших мальчиков), работали с шести утра до двенадцати ночи и буквально валились с ног от усталости. Но постепенно жизнь наладилась. Дети нормально питались: каждый ребенок получал полкило хлеба в день и 20 граммов сливочного масла. Питание было трехразовым: утром каша, обед состоял из двух блюд - супа и второго. Наш директор наладил связь с американским Красным Крестом, и мы начали получать посылки: шерсть для вязки, материю, обувь. У нас появились уборщицы, поварихи. Портные шили костюмы для воспитанников по мерке, сапожники чинили прохудившуюся обувь. Был свой врач, тоже из эвакуированных. Дети наши прекрасно учились. У нас была самодеятельность, которой я руководила. Дети стали настоящими культрегерами: они давали концерты, которые пользовались большим успехом в Каракулино. Шли годы, дети росли. Они привыкли, постепенно забыли о прошлом, сдружились между собой. Это был единый сплоченный коллектив. Во мне они видели свою мать, а я относилась к ним, как к своим детям. Многие из них стали врачами, инженерами, кандидатами наук. Некоторые пошли по моим стопам и стали преподавателями музыки. Мы до сих пор переписываемся. У меня обширная корреспонденция. Письма идут из Израиля, Франции, Германии, Австралии, из Штатов: Лос-Анджелеса и Северной Каролины. Я отвечаю им по-русски, по-французски, по-немецки. В нашей гимназии так хорошо было поставлено изучение языков, что я до сих пор пишу по-немецки и по-французски без ошибок. Когда я после аварии не могла писать, мои помощницы писали под мою диктовку. Мне по-настоящему нужен был бы секретарь, чтоб вести такую обширную переписку.

В 1991 году, когда детский дом в Каракулино праздновал свое 50-летие, меня тоже пригласили, но я по состоянию здоровья приехать не могла. Тогда мои воспитанники (многие из которых специально прибыли на торжество из Израиля) туристами приехали в Петербург, чтобы повидать меня. Их было 25 человек. Это была незабываемая встреча! А вернувшись в Израиль, они посадили на холмах в Иерусалиме в мою честь 18 деревьев. За то, что я спасла их жизни. Об этом говорит вон тот сертификат на стене.

* * *

В день 100-летия Берту Павловну поздравил президент США Билл Клинтон. В его теплом поздравлении в числе прочего говорится: "Вы стали свидетелем наиболее значительных событий в истории нашего столетия. Я желаю вам здоровья и счастья в этот особый для вас день".

Я спрашиваю Берту Павловну, как она переносит груз своих лет, и получаю совершенно неожиданный ответ:

- А я совершенно не ощущаю своих лет. Как будто их нет. И не люблю, когда мне, в связи с моим возрастом, оказывают повышенное внимание. Я скромный человек и не люблю быть на виду. Я не потеряла интереса к жизни. Меня интересует абсолютно все: музыка, живопись, политика. Я стараюсь не пропускать ничего. Несколько раз сын с друзьями возили меня показывать Манхэттен. Мы посетили и музей Метрополитен. Мне было безумно интересно. Ведь я совершенно не была знакома с американским искусством. Я много читала о древнем искусстве и неплохо знаю дореволюционное.

- А как вы относитесь к импрессионистам?

- На уровне Сезанна, Ван-Гога, Ренуара и Дега - хорошо. Это я еще понимаю (смеется). Я не хочу себя заставлять думать над тем, что мне непонятно. Вот эта картина (указывает на картину на стене, где изображен Мулен Руж во время дождя) мне нравится. Я чувствую атмосферу дождливого дня, тумана. Люблю Шагала, хоть у него там все витают в облаках: и он сам, и его жена, но что-то в этом есть. А Черный Квадрат Малевича, извините меня, не понимаю.

Я очень переживаю российские дела, потому что люблю Россию и у меня там много родственников и друзей. Я помню Россию в очень тяжелые для нее времена; видела голод и смерть. Но то, что происходит сейчас, это ужас. Особенно тяжело, когда я слышу пессимистические прогнозы на будущее. Куда уж хуже! Я не пропускаю ни одной передачи "Время", "Круглый стол". Сын снабжает меня периодикой, так что я всегда в курсе событий.

- Вы верите в Бога?

- Я не знаю, как это называется, - Бог или Природа, но какая-то сила в мире есть, которой я не понимаю.

- Вы боитесь смерти?

- Нет. Я к этому отношусь вполне спокойно. Сознательно. Я знаю, что не умирает тот, кто не родился. И в загробную жизнь я не верю. Еще никто не подал сигнала оттуда. Все это фантазии. Я знаю, что в свое время уйду, как ушли мои родители, мои мужья, мои два брата. Это естественно.

Я не тороплюсь, но ничего не заказываю. Хотелось бы только умереть стоя. Не в постели.

- Как деревья в известной пьесе? Все-таки вы уникальный человек, Берта Павловна.

- Уникальной я буду тогда, когда доживу до 2000 года. Тогда обо мне можно будет сказать: эта женщина жила в трех столетиях.


Содержание номера Архив Главная страница