Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №3(210), 2 февраля 1999

ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ

ДЛЯ ДЕТЕЙ И ВНУКОВ...

Меня очень тронула публикация Капитолины Кожевниковой "Навсегда не распроститься" ("Вестник" #20, 1998), в которой рассказана история любви во время Отечественной войны медсестры Элилы и погибшего юноши. И я вспомнила войну, свою маму, тоже медицинскую сестру. Нас, переживших тяжкое военное время, становится все меньше. И я думаю - мы должны рассказать все, что осталось в памяти.

Когда 22 июня 41-го года бомбили наш родной Киев, мне было 3 года. В то воскресенье родители собирались повести меня в зоопарк. Не пришлось. Мама, военнообязанная, поспешила в военкомат. Отца призвали через несколько дней. Мы с бабушкой остались "стеречь квартиру".

Никогда не забуду, как вбежал в дом отец, запыленный, заросший щетиной, в каске. Они отступали от Житомира. Он все повторял бабушке: "Уходите в чем стоите!" Мама в это время, мы знали, грузила раненых на баржи на Днепре. Не знаю, как папе удалось, но мы с бабушкой оказались на этих баржах. Были там и другие дети.

Днепр бомбили нещадно, особенно по ночам. Дальше Кременчуга наши баржи двигаться не могли. Да и куда двигаться - немцы наступали так быстро. Раненых сгрузили на берег. Детей предложили организовать в детский дом. Мама отпросилась отвезти нас с бабушкой к своей сестре в Ворошиловград. Сама потом вернулась в часть. Поток раненых был нескончаем. Много тяжелых, калек. Их отправляли в тыл. Тогда вышел приказ: военнообязанных женщин-медработников с детьми отправлять в тыловые госпитали.

Мама успела перед самым нашествием немцев в Ворошиловград ухватить оттуда нас с бабушкой. Мы были вместе, нам повезло. Мама снимала нам какой-нибудь угол неподалеку от своего госпиталя. Видели мы ее редко. Шли и шли эшелоны с ранеными, их разгружали, перевозили в госпиталь, разносили по палатам. Носилки да женские руки - вот и вся техника. Кровь донорская шла от медсестер и санитарок прямо в операционной, напрямую. Потом стакан горячего чая, и снова за работу, за носилки. Всю войну мама была донором. А как же иначе?

В начале 44-го мы вместе с госпиталем снова в Киеве. Госпиталь помещался в здании на углу Владимирского и Трехсвятительского. Напротив возвышалась изумительная Андреевская церковь. Позже в этом здании была 25-я школа, где учились мои дети. Наш довоенный дом сгорел, и нам досталась комнатушка напротив госпиталя под самым чердаком, которого я очень боялась. Немецкие самолеты еще прилетали нас бомбить напоследок, и тогда мы бежали вниз. А потом был грохот салюта в честь освобождения. Мы тоже бегали вниз, смотрели, радовались.

У меня, тогда 6-летней, были свои обязанности: снабжение нас продуктами по карточкам в военторге, выстаивание в очередях, а также добыча щепок на отопление нашей печурки. Щепки и стружки притаскивала из маминого госпиталя. Там была столярная мастерская для выздоравливающих раненых. Они делали табуретки, тумбочки для госпиталя. А отходы производства запихивались в мою торбочку.

Вообще в госпитале я была "своим" человеком. Не пускали меня только в палаты к "тяжелым" и в операционную. Зато выздоравливающие принимали меня с радостью. Особенно я подружилась с дядей Ваней. Наверное, я ему напоминала деток. Это был уже немолодой человек. У него не было ноги выше колена. Несколько раз в день ему нужно было делать марганцовые ванночки на культю, по 15 минут. А я переворачивала песочные часы. Он учил меня играть в домино, шашки.

Я также переносила прикуренные папиросы от одного раненого к другому. Многие из них остались калеками навсегда. Мама говорила, что самое страшное, когда слепой и без рук. У меня и сейчас при виде инвалида сжимается сердце. Насмотрелась я на них в свои 6 лет.

У нас с мамой была "голубая" мечта, чтобы папа вернулся с фронта без ноги, но живой. Когда я услышала, что война окончилась, первой мыслью было, что папу теперь уже не убьют! Хотя, увы, мой двоюродный брат, летчик, отлетавший всю войну, погиб в Австрии после победы - снайперский выстрел с крыши дома. А его старший брат и отец погибли в начале войны. Их мать, моя тетя, осталась одна.

Моего папу долго не демобилизовывали, но главное - он был жив.

После войны всюду висели плакаты - как много всего будет у нас к 50-му году. И вообще все надеялись, что жизнь после победы наступит другая, очень хорошая. А все жили трудно. И каково было инвалидам, сиротам, вдовам...

Однажды в госпиталь привезли женщину-партизанку. У нее были забинтованы (или загипсованы) ноги. Так как все палаты были мужские, ее положили в конце коридора и завесили простыней. Для меня это было нечто новое и интересное. К мужчинам я привыкла, а тут - женщина. Я все пыталась заглянуть за простыню, а когда она меня замечала и звала к себе, тотчас убегала. Она была молоденькая, круглолицая, белокурые волосы заплетены в две косички. Позже мы подружились.

В 1943 году маме удалось встретиться с папой на фронте. Еще в начале войны мой заботливый папа купил себе и маме два одинаковых карманных атласа. В письмах расположение воинской части писать не разрешалось. А вот номер страницы и квадрат цензура пропускала. И мама всегда знала, где примерно он находится. Иногда надо было сопровождать калеку на место его проживания. И однажды для такого сопровождения нужно было ехать именно в квадрат, где находился папа! Мама выпросилась. И они встретились с папой. Это ведь так много значило тогда. Как она волновалась, когда долго не было писем!

Все это всегда живет в моей памяти. Ведь это было мое детство, трудное, военное детство. И все же такое счастливое. В нем была любовь и много теплоты моих родителей, бабушки.

Все это я вспомнила, когда читала рассказ об Элиле. Он заставил меня пережить все заново. Решила написать, скорее, для себя, может быть, для детей и внуков, чтобы их сердца не зачерствели в благополучной, сытой Америке.

С уважением,
Долорес САЛГАНИК (Иллинойс).


Содержание номера Архив Главная страница