Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #3(210), 2 февраля 1999

Джонатан МОЛДАВАНОВ (Лондон)

"НАД ВЫМЫСЛОМ СЛЕЗАМИ ОБОЛЬЮСЬ..."

Что значит в наши дни быть беспримерно смелым?
Звать черным черное, а белое звать белым...

Фридрих фон Логау



Этот поразительный человек не забыт, нет, - а всё же его эпоха уже в такой мере отошла в прошлое и так чужда современности, что вспоминаем мы Евгения Шварца редко, и еще реже отдаём себе отчет, сколь многим в нравственном отношении ему обязаны. В жуткие, кромешные, поистине беспрос ветные времена, во времена "ворованного воздуха", он возвысил свой голос во имя непреходящих человеческих ценностей, противопоставив идеологии - любовь и доброту. Мало того, он решился осудить тиранию, всякую тиранию, оставив читателю и зрителю полный простор для дедукции. Только бездарная советская власть могла проглядеть, что речь, в конечном счете, идет о ней.

* * *

В 1956 году, чуть ли не в самый день своего 60-летия, Евгений Шварц записал в дневнике:

"Раздражает меня актерская привычка рожать текст, уже давно родившийся и напечатанный. Отравленные законами сценического правдоподобия, они делают вид, что текст их ролей только что пришел им в голову. Они запинаются, как не запинается никто в быту".

Рискнем выбрать это дневниковое замечание в качестве отправной точки для истолкования творческого метода Шварца. Тогда нам тотчас бросается в глаза, что театр этот заведомо условен. Он как бы помещен внутрь некой договоренности, связывающей актера и зрителя интимнейшими узами взаимопонимания. Он не воспроизводит жизнь, а комментирует ее. Этим он прямо родственен комедиям (не трагедиям) Шекспира, которые, будучи правильно прочитаны, тоже насквозь условны и держатся на конвенции актера и зрителя. На сцене происходит то, чего в жизни не было и никогда не бывает. Поскольку все это знают, то можно играть правду, забыв о правдоподобии. Естественность искусства - в его откровенной искусственности. Как только эта простая истина усвоена, горизонт нашего воображения распахивается, и перед нами - сама жизнь: понятная, узнаваемая, родная. Вот какого короля выводит Шварц в пьесе "Обыкновенное чудо":

"Честное слово, мне здесь очень нравится. Весь дом устроен так славно, с такой любовью, что взял бы - да и отнял! Хорошо всё-таки, что я не у себя! Дома я не удержался бы и заточил бы вас в свинцовую башню на рыночной площади. Ужасное место! Днем жара, ночью холод. Узники до того мучаются, что даже тюремщики иногда плачут от жалости... Заточил бы я вас, а домик - себе!.. А как вы думали? Я - король от темени до пят. Двенадцать поколений предков - и все изверги, один к одному!"

Понятно, что ни один король никогда так не говорил и не говорит, но понятно и то, что перед нами чистейшая художественная правда.

Роднит Шварца с Шекспиром и то, что все его сюжеты - заимствованные. Но если во времена Шекспира сюжеты не принадлежали никому, были таким же общим достоянием, как воздух, а новых никто особенно не искал, то во времена Шварца всё обстояло как раз наоборот: от сочинителя ждали в первую очередь именно новизны и пресловутой оригинальности. Подход, избранный Шварцем, был, в сущности, величайшей дерзостью и вызовом художественным принципам эпохи, хотя писатель, похоже, не догадывался об этом. Наоборот, он, скорее, был убежден (во всяком случае, поначалу, до первого большого успеха), что подбирает зады, делает работу ремесленную, вторичную - всего лишь накладывает лупу на сказки Андерсена, адаптирует их для подмостков. Но и здесь, если вдуматься, он повторяет путь Шекспира. Как и великий англичанин, Шварц - прежде всего - актер, человек сцены, а значит - человек версии. В середине ХХ века он воскрешает времена, когда автор пьесы сам воспринимал себя скорее как режиссера, чем как драматурга. Кстати, и этимология слова версия проливает любопытнейший свет на природу творчества. Версия - это позднелатинская производная от слова версификация. Веками от поэтического воображения именно и ждали не сюжетной новизны, а нового ракурса, нового прочтения темы, известной всем.

На этом, однако, сходство и кончается. Шварц - человек ХХ века, и с Шекспиром его не спутаешь. Намек и иносказание у него насквозь проникнуты тем опытом, которого у Шекспира просто не было: опытом тоталитаризма. Балансируя на самой грани дозволенного, за которой - пропасть, Шварц много донес до чуткого и благодарного советского зрителя. Постановка пьесы "Тень" с великолепными декорациями Николая Акимова стала в 1940 году громадным культурным событием. Разумеется, каждую пьесу приходилось пробивать, особенно же - для печати. При всей своей бездарности власть чуяла неладное. Пьеса "Голый король" написана в 1934 году, а была опубликована в 1960-ом, через два года после смерти автора. Знаменитый "Дракон" создан в 1944 году, а опубликован тоже в 1960-ом. Официальная критика, понятно, исходила из того, что пьесы Шварца - сатира на фашистскую диктатуру (такова, конечно, была и первая мысль автора), - но решительно все вокруг понимали, что к советской действительности эта сатира подходит ничуть не меньше. Здесь кроется прелюбопытнейший, а пожалуй, - и горький парадокс. Эта круговая порука понимания, никем вслух не названная, создавала благоприятнейшую художественную атмосферу, которой никогда не бывает в обществе вполне свободном. В сущности, гнет способствует искусству - в том смысле, в котором об этом писали маркиз де Кюстин и Андре Жид, полагавшие, что если говорить можно всё, то поэту остается только умолкнуть.

Шварц поздно пришел в литературу - хочется сказать: сошел в нее со сцены, хотя для самого драматурга это было восхождением. Свои лучшие годы он провел в Ленинграде. Он был близок с группой Серапионовых братьев, затем - с обэриутами (Заболоцким, Хармсом, Введенским). Он поддерживал семью Заболоцкого, когда того посадили, но сам каким-то чудом посадки избежал. Он дружил с Маршаком и Николаем Акимовым, художником и режиссером, ставившим его пьесы в ленинградском Театре комедии. И - он всю жизнь писал стихи, из которых, при всем расположении к Шварцу и восхищении его пьесами, не составить и одного хорошего сборника. Изумительная одаренность Шварца была лишь отчасти литературной. Придирчивый стилист найдет в его пьесах многочисленные огрехи. Например, Шварц любил слово "хлопотливо" - и сплошь и рядом употреблял его в значении "хлопотно", совершенно не чувствуя разницы. Он говорил: "страдающие напрасно", когда хотел сказать: "страдающие невинно". Он строил бытовые шутки на обыгрывании словечек южнорусского диалекта - и не понимал, почему они не очень смешны в столице. Но всё это теряет всякое значение и буквально меркнет в свете его дивного дарования, ударная сила которого - не столько даже в разоблачении зла, сколько в необычайной интенсивности человеческого тепла, исходящего от его положительных героев. Злодеи Шварца выписаны рельефнее, семантическую нагрузку они несут куда более важную, чем герои добродетельные, - а вот слезы по сей день вызывают у нас его нарочито наивные, очищенные от всего лишнего носители доблести и любви. Решаюсь думать, что жизнеспособность пьес Шварца - именно в них. Советская власть уже забывается и рано или поздно забудется совсем, а им - ничто не угрожает. Благодаря этим условным сгусткам тепла и нежности пьесы Шварца за истекшие 40 лет, что называется, не полиняли ни перышком, в то время как большинство из гремевших при его жизни современников безнадежно устарело.


Содержание номера Архив Главная страница