Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #2(209), 19 января 1999

Евгений ЮРЬЕВИЧ (Питтсбург)

НЕ В НОГУ

От конструкторского бюро выделили десять человек на окружное предвыборное собрание, и Юрий Семенович не только угодил в их число, но и получил от директора дополнительное поручение - коротко выступить как "беспартийный большевик" по поводу кандидата в депутаты. Происходило это в 1936 году в Ленинграде, вблизи Нарвской Заставы - места, знаменитого прежде всего Кировским заводом. Но в округе, вообще говоря, было много всего другого, работающего на войну. Похоже, что в Ленинграде и не было ничего промышленного, на войну не работавшего. И всё это в те времена чадило невообразимо. И если вы откуда-нибудь из Ораниенбаума или, паче того, из Кронштадта посмотрите на Ленинград, он обычно окажется спрятанным под гигантским, закрывающим большую часть горизонта куполом дыма. Поэтому-то всегда у Нарвских ворот сумеречно, пасмурно, и даже Нарвский дом культуры - не исключение: здание темно-серым мрачным углом врубается в площадь, в её неуютную брусчатку. В 1940 году в этом доме культуры можно было увидеть телевизор. Над головами толпившихся людей крошечное окно в чёрном сундучке мерцало, какие-то фигуры там двигались, гудел невнятный дикторский голос. Понять что-нибудь было невозможно. Телевизор, наверняка, тоже делали в каком-нибудь почтовом ящике.

Неподалёку от Нарвских ворот стоит новое, явно конструктивистской архитектуры здание. Странно, в послереволюционное время резко повысился интерес к монументальному и архитектурному творчеству, и в Союзе эти веяния были использованы не худшим образом. Например, взобравшийся на броневик экспрессивный Ильич на площади у Финляндского вокзала - безусловно выдающийся памятник. Но это ни в коем разе не заслуга деятелей революции - они-то как раз высоко ценили привычный уклад прошлого века. Нет, это всё та же интеллигенция (тот же Жолтовский) искренне пыталась быть созвучной времени и идеям Корбюзье. Ей это временно удалось, пока власти были очень заняты. Но как только они чуть отвлеклись от борьбы друг с другом, так сразу же архитектура устремилась к древнеегипетским принципам проектирования пирамидальных высотных зданий, которые с момента их сдачи заказчику и до сих пор подвергаются особо дорогостоящим ремонтам и переделкам.

В конструктивистском здании на Нарвской заставе проектировали электрооборудование кораблей. Юрий Семенович был там начальником планового отдела - составлял сметы, планировал что и когда делать, а потом всё перекраивал под то, что получалось. Таким образом план всегда выполнялся на сто и больше процентов. Солидная контора. Люди все грамотные, интеллигентные - кто же, как не замшелый старорежимный интеллигент сможет спроектировать корабль да ещё и разбираться в электричестве? На "престольные", как говорила Мария Иосифовна, его жена, праздники, Первое мая и Седьмое ноября, детям сотрудников дарили приличные подарки: куклу с закрывающимися глазами или, например, игрушечное ружье. Словом, жизнь как-то тронулась, народ начал втягиваться в социалистический быт с колхозами, но ещё при единоличниках. Уже как-то коллективизация горожанами перестала восприниматься с немым ужасом, стали даже на дачу выезжать.

Летом Мария Иосифовна привезла детей "на дачу" куда-то в Черниговскую область к такому вот единоличнику. Он показывает ей хозяйство, заводит в ригу, а справа от ворот у стены один на другом стоят два некрашеных белого дерева аккуратных гроба.

- А гробы зачем? - спрашивает она.

- Такой голод был после колхозов - чую вот-вот помрём. Так я для нас с жинкой сколотил два гроба - пусть хоть похоронят по-человечески. Ну вот выжили. Теперь что с ними делать, когда-нибудь пригодятся.

Она всегда помнила его высокую сутуловатую фигуру и седую бороду.

В этой обстановке некоторого облегчения после Беломорканала, Промпартии и других важных мероприятий, прошедших где-то в стороне от городских обывателей, 5 декабря 1935 года обозначилась написанная, как теперь вдруг стало известно, Бухариным "Сталинская конституция" -

"Закон, по которому радость приходит,
Закон, по которому степь плодородит...",

провозгласившая "всеобщее, равное и прямое избирательное право при тайном голосовании" и отнявшая почву у жалостливого выражения "Эх ты, лишенец!" - самая демократическая конституция в мире, если её соблюдать, конечно.

Появилась конституция - началась "предвыборная кампания". Опять каждое слово приходится брать в кавычки. Собрания такого рода были прелюбопытнейшим спектаклем, опять же, если предварительно до предела зарядиться иронией. А если не зарядиться, то страшно становилось. Много позже, году в пятидесятом, Мария Иосифовна угодила на такое собрание, на котором выдвигали в Верховный Совет академика Харитона. Он не только сконструировал первую советскую атомную бомбу, но к тому же был евреем. Так вот его, как говорится, доверенное лицо произнесло великолепный пассаж, что, мол, Юлий Борисович, хотя и еврей, но очень талантливый и нужный нам человек. Так вот, прямым текстом. Доверенное лицо мыслило по-государственному.

А еще, в дополнение, незабываемая цитата из речи вождя и учителя на главном такого рода предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа города Москвы: "Вот тут Никита Сергеевич, можно сказать силком, вытащил меня на трибуну..." Ну цирк, да и только! Как не вспомнить лицо "кавказской" национальности, предложившее уже заматеревшему Никите Сергеевичу выбрать у него единственный арбуз. "Мы же тебя выбирали!" - сказал джигит.

Вернёмся к Юрию Семеновичу. Предвыборное собрание с единственным кандидатом - народной артисткой из Александринского театра Корчагиной-Александровской набирало скорость в том самом Нарвском доме культуры. Ладная, продуманная процедура была ещё внове и развивалась по утвержденному в райкоме сценарию. Всё шло гладко, пока после нескольких проверенных докладчиков течение сценария не вынесло на трибуну оратора из "прослойки трудовой интеллигенции" - Юрия Семеновича. Видимо, он умел говорить - ведь в царские времена логика и риторика были в числе изучавшихся предметов. Но разумно, логично построенное аргументированное выступление было вопиющим, с точки зрения пуганного отечественного люда и "здравого" смысла. Что делать с этими кавычками? Это ведь рабская точка зрения, этот смысл и здравый, только если он рабский. С точки зрения выживания. Но ведь в эту солнечную эпоху пришли люди из прошлого, где, несмотря ни на что, были ведь и другие точки зрения.

- Я очень люблю и уважаю Екатерину Павловну - говорил Юрий Семенович. - Она замечательная актриса и очень умный человек. Какие прекрасные роли она сыграла; в театр идут специально видеть и слышать её. Но ведь мы выбираем Верховный Совет, призванный создавать законы, а не спектакли.

В зале внезапно повисла настороженная тишина. Многие, уже раскусившие смысл таких сборищ товарищи, проснулись. Тем временем, ничего не почувствовав, Юрий Семенович продолжал.

- Не стоит ли подумать нам над тем, сможет ли в перерывах между репетициями и спектаклями уважаемая Екатерина Павловна работать над законами. В таком случае не лучше ли нам выдвинуть кандидатом какого-нибудь юриста или политического деятеля.

Спящих к этому времени уже не было. Тишина дополнилась ощущением невысказанного ужаса, по залу бежал испуганный шепот: "Что он говорит?" Президиум засуетился, некоторые лица побледнели. Юрий Семенович тоже почувствовал неладное - уж очень настораживало неожиданное внимание зала к его выступлению. "Может быть, я говорю что-то неуважительное по отношению к артистке", - подумал он.

- Я хочу ещё раз сказать, что высоко ценю выдающуюся актрису Корчагину-Александровскую. Тут дело вовсе не в её таланте или личном авторитете...

Нашедшийся председатель собрания уже вызвал следующего оратора, и тот смущенно продвигался к трибуне. Шёпот и затаенные смешки сгущались и могли перерасти в разговоры и хохот.

- Тише, товарищи, - сказал председательствующий.

В этот момент Юрий Семенович внезапно осознал ситуацию, на ватных ногах отошёл от трибуны и начал спускаться со сцены, ничего не слыша и запоздало бормоча про себя: "Молчанье - золото". Вернувшись на свое место в зале, он обнаружил, что на соседних стульях никого нет.

В этот день, придя домой чуть раньше обычного, Юрий Семенович, устало опустившись на стул, сообщил жене:

- Мы пропали.

Последовал рассказ про Корчагину-Александровскую. Мария Иосифовна отреагировала странно:

- Что ты - она же не кухарка.

Вероятно, обещание Ильича, что страной будут управлять кухарки всё-таки беспокоило и её.

- Всегда ты что-нибудь не то придумаешь, - продолжала она, - вот и портреты принёс.

- Ты же сама просила, - устало сопротивлялся Юрий Семенович.

Речь шла о двух портретах Ленина и кого-то слегка помельче на круглых фанерных листах, которые он принёс как-то с первомайской демонстрации супруге в качестве досок для раскатывания теста. Тогда он вошёл в переднюю возбужденный, довольный тем, что в хозяйстве прибыло.

- Ты с ума сошёл, всех хватают и тебя за такую чушь могут... - причитала Мария Иосифовна, но дело уже было сделано.

Потом с досок была отмыта бумага с портретами, и долго ещё, до самой войны, на них раскатывалось тесто.

- Такое время, такое время, а ты на трибуну полез!

- Выделили - парторг и директор. Понимаешь, почему-то решил, что их кандидатов действительно надо обсуждать.

"Странно, - думала она, - ведь всегда был нормальным - недоверчивым и остерегающимся неосторожного слова человеком!"

Действительно, что-то странное было в Юрии Семеновиче - не наивность, а какая-то страсть осознать или прощупать правду, соединенная с отсутствием представления о возможных границах политической наглости. Житейской наивности или чрезмерной доверчивости в нём не было, а вот, по-видимому, питал же человек к политической деятельности некоторый пиетет, взращенный на предреволюционной, окрасившей времена Государственной Думы мечте о демократии. Поэтому-то он, как говорится, и "купился" на эту наживку. Ничего удивительного! Даже такой искушенный в нюансах властного творчества человек, как Бухарин, тоже поверил в прекращение околотронной резни.

Выходной день был смят. Никуда не поехали, пришёл кто-то из его друзей, и обсуждалась перспектива расправы, оценивались варианты развития событий и прочее. Всё обычным житейским порядком, пока без сбора узелка с бельём и сухарями. Начались тревожные дни. Они начались с этого же пятого дня шестидневки (в то время выходной был каждый шестой день - революционеры всегда отмечают приход к власти сменой календаря). В их большом и очень известном в Ленинграде доме - Выборгском доме культуры - оба крыла которого - жилые, никаких особенных арестов, вероятно, не было - начальство в нём не жило - всё-таки окраина, Выборгская сторона. Аресты, по всей видимости, происходили там, где роскошные чёрные линкольны с борзой на крышке радиатора и неслыханным клаксоном "А-ы а-а-а" причаливали не в дни больших концертов или съездов, а каждый день. В их доме, строившемся капиталистами для рабочих, жила публика попроще. Его достроили в конце двадцатых годов, и жильё продавали как кооперативное. Обстоятельно готовясь к женитьбе, Юрий Семенович купил там квартиру. У них любили собираться родственники, прежде всего многочисленная дружная родня Марии Иосифовны, и, конечно, всё обсуждалось живо и вполне откровенно, но совсем не репрессии звучали в их беседах, а обвинения во лжи и надувательстве всех и вся. Видимо, репрессии проходили где-то наверху или, может быть, воспринимались многими так, как оно и было: как сведение счётов и борьба за власть между членами олигархии. Простой народ гноили, похоже, не из политических, а из конкретных, шкурных соображений. Сначала изымали ценности. Например, в Ленинграде слегка состоятельного человека, скажем в тридцатом году, сажали в тюрьму, в Кресты, - две петербургские тюрьмы были построены по последнему слову техники - два коридора крест-накрест позволяли одному охраннику видеть весь этаж. Собственников держали в одной камере, триста человек, и выпускали сразу, как только через родственников отдадут ценности. Потом принялись за крестьян и других, потому что понадобилась рабочая сила для добычи золота и чего-то ещё уже из земных недр. Хозяйственные начала в жилах бывших революционеров давали себя знать.

В первый же день следующей шестидневки парторг и директор КБ с утра заперлись в директорском кабинете: им было ясно - скоро последует вызов в райком на ковёр на предмет контры в кругах проектировщиков - не вредитель ли случайно этот... Рассуждали они практично: обстановка сейчас предвыборная, радужная, омрачать её разбором происшествия не резон, этого в райкоме не одобрят. Сослаться на демократию и свободу слова - пойти против ветра. Сказать, что дурак, тогда виноваты мы сами - зачем дурака выпустили на трибуну. Звонок последовал незамедлительно, и они продолжали разгадывать этот кроссворд по дороге.

"На ковре", так ничего и не решив, директор и парторг в один голос ответили, что он, мол, никакая не контра - он просто со странностями и чего-то там, может, и не понял. Быть может, они всё-таки сказали, что он, мол, просто дурак, но Юрию Семеновичу они об этом впрямую не сообщили. Директор мямлил что-то вроде того, что и на старуху бывает проруха, что Юрий Семенович очень дисциплинированный и опытный работник, предан советской власти и согласен с её решениями и волей нашей партии... Что, вы не знаете этих фраз? Думали ли они о том, что и их могут "взять" за "укрывательство"? Навряд ли, но это не имеет значения. Не следует требовать от людей подвигов, хотя им в нашей жизни всегда было место.

Установилось ожидание дальнейших решений и санкций. Юрий Семенович продолжал работать, дирекция и парторганизация функционировали, проекты делались, планы выполнялись. День за днём Юрий Семенович возвращался с работы домой, то есть был пока на свободе, и постепенно угроза отходила на второй план. Вероятно, его не казнили просто потому, что решили не украшать выборы такой явной шуткой. Кто-нибудь, просто слышится этот голос, сказал: "Изолировать его в настоящий момент было бы неправильно. Всегда успеем это сделать". По-видимому, с директором и парторгом тоже играли, но они ведь об этом не знали!

Скромная победа человеческой морали. Казалось бы, далекое прошлое, а ведь человеческие побуждения - они всегда с нами. В том числе и хорошие побуждения, те самые, которые Талейран не рекомендовал претворять в жизнь. Один умный человек говорил, что если, когда вы падаете, вас не подтолкнули - значит, около вас были хорошие люди. Ну а тут! Никогда, ни в каких условиях нормальные люди не переводились. Важно, что подобные люди были. Я даже думаю, что их было совсем не так уж мало в нашем чадящем мерзостью веке.

* * *

У нас во дворе в доисторическом моём детстве не считалось неприличным пригрозить: "Вот я скажу куда следует". Правда, никто ни на кого так и не настучал - в то время, да и не только в то, сосуществовали две точки зрения, две морали: мораль нашего человеческого стада, так сказать интересы сохранения вида, и эгоистичная "общественная" мораль, выгодная начальству и только ему и выгодная. Сплошь и рядом, даже в очень неожиданных ситуациях, людская мораль побеждает. Мы все и живы поэтому.


Содержание номера Архив Главная страница