Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #2(209), 19 января 1999

Эрнст НЕХАМКИН (Нью-Йорк)

АГЕНТ #1 ВЫСОКОГО ИСКУССТВА

Если ты умен и юрок,
Не насилуй интеллекта:
Нету лучшего агента,
Чем великий наш Сол Юрок.

Мстислав Растропович



В Брянской области, у самой границы России с Украиной, приютился маленький городок Погар. "Погар", "погорелище" - напоминание о древнем пожарище, бушевавшем когда-то в этих местах. 9 апреля 1888 года в семье местного лавочника Израиля Гуркова появилось прибавление - третий сын. Нарекли его древним библейским именем Соломон.

Маленький Соломон не отличался никакими особыми талантами, разве что любовью к музыке; впрочем, музыку в Погаре любили все. Пытался учиться играть на балалайке, но, по собственному признанию, не было в Погаре худшего балалаечника, чем он. Отец его учил другому: умению выжить в стране, в которой еврею жить было непросто. Почтенный Израиль видел будущее сына в исконно еврейском занятии - торговле и, когда Соломону исполнилось 18 лет, послал его в Харьков учиться торговому ремеслу.

До Харькова потенциальный лавочник не доехал. По дороге он встретил товарища, который направлялся в Америку и уговорил его присоединиться к нему. Недолго думая, юный Гурков захватил с собой свою возлюбленную Тамару Шапиро и, потратив все выданные ему отцом деньги, очутился в Нью-Йорке. Это произошло в мае 1906 года.

Когда иммиграционный клерк услышал фамилию "Гурков", да еще произнесенную с мягким украинско-белорусским "г", он ничтоже сумняшеся записал "Hurok", и с тех пор Соломон Израилевич Гурков стал именоваться "Сол Юрок", с характерным для англо-американских фамилий ударением на первом слоге.

Оставив Тамару у ее сестры в Бруклине, Сол уехал к своему старшему брату (или дяде, в его рассказах встречается и тот, и другой вариант) в Филадельфию. Там он перепробовал множество занятий - от мойщика бутылок до кондуктора трамвая, объявлявшего остановки на ужасающем английском, за что и был уволен. (До конца своей долгой жизни Юрок так и не смог по-настоящему овладеть английским. Скрипач Исаак Стерн говорил: "Юрок знает шесть языков, и все они - идиш".)

Однажды репортер местной газеты Линтон Мартин, готовившийся стать музыкальным критиком, пригласил к себе нескольких молодых людей, Сола в их числе, послушать серьезную музыку, чтобы посмотреть, как на нее реагирует "простонародье". Он играл на рояле Вагнера, Сол с товарищами слушали, раскрыв рты, а потом долго обсуждали все, что слышали. "Если продавать билеты по доступной цене, народ пойдет на концерты самой серьезной музыки," - именно тогда эта мысль впервые пришла к Солу.

Юрок вернулся в Нью-Йорк и с головой окунулся в жизненную круговерть. Как и большинство тогдашних еврейских иммигрантов из России, он верил в социализм и поддерживал левое движение, но его политическая деятельность была необычной: он обеспечивал бруклинских социалистических политиков музыкальной "поддержкой", поставляя на их митинги певцов и музыкантов. Обычно это были начинающие безвестные артисты, но однажды ему удалось организовать для трудового люда Бруклина концерт восходящей звезды - скрипача Ефрема Цимбалиста, иммигранта из Ростова, замеченного к этому времени в музыкальном мире. Имя Ефрема Цимбалиста открывает блестящий "послужной список" деятелей искусства, которых представлял публике Сол Юрок.

В 1908 году он женился на Тамаре Шапиро, через 3 года у них родилась дочь. Хорошим семьянином Юрок не был никогда: сначала работа, потом уж семья, и кроме того, в отличие от своей жены, он всеми силами старался избавиться от местечкового налета и стать "настоящим американцем" во всем: в одежде, в манере держаться, в подборе друзей. После похорон Тамары в 1945 году он сказал дочери: "Твоя мать была прекрасной женщиной, но она так никогда и не уехала из Погара".

20 ноября 1907 года Юрок впервые услышал Шаляпина. В театре Метрополитен шла опера Бойто "Мефистофель", Шаляпин пел заглавную партию, Сол с приятелем сидел на галерке. Громадный талант певца поразил Сола. Под впечатлением от увиденного и услышанного он сказал тогда приятелю: "Когда-нибудь я буду представлять таких артистов, а может быть, и его самого".

Шаляпин уехал из Америки, но мечта стать его импресарио овладела Юроком. Он стал бомбардировать великого певца письмами с предложением своих услуг в качестве менеджера, но Шаляпин молчал. После удачи с Цимбалистом он набрался храбрости, послал гастролировавшему в Париже Шаляпину телеграмму и, к своему удивлению, получил ответ: "Встречайте меня Гранд Отеле Париж Шаляпин". Соврав на всякий случай жене, что отправляется в Калифорнию, окрыленный надеждой 24-летний начинающий импресарио отплыл во Францию.

Шаляпин был большим шутником. Его шутки порой были очень жестокими, особенно по отношению к тем, кто от него чего-то добивался. Почему бы не подразнить этого нахального американского новичка, осмелившегося 4 года забрасывать письмами его, великого? "Я никогда не поеду опять в Америку. Нью-йоркские критики смертельно обидели меня. Я позвал вас сюда только для того, чтобы посмотреть на вас. Париж - прекрасный город, вы можете полюбоваться Эйфелевой башней, побывать в Лувре, посмотреть в конце концов на меня", - шутил он с Юроком.

Пройдет 9 лет, и он приедет в Америку, и его менеджером будет Сол Юрок. А пока незадачливый импресарио возвращается в Бруклин, обедневший, но не сломленный.

Между тем бизнес Юрока набирал обороты. Вместе с товарищами по социалистической партии он приобрел помещение, которое назвали "Трудовым Лицеем", и проводили в нем дебаты, лекции, банкеты, балы и, конечно, концерты. Для концертов была задействована и недавно открывшаяся Бруклинская Академия Музыки. Юрок успешно постигал профессиональные секреты и трюки организаторов концертов: анонсируя концерт бельгийского скрипача Эжена Изаи, он воспользовался пребыванием в это время в Америке бельгийской королевской четы и сотворил такую афишу:

ИХ ВЫСОЧЕСТВА
ПРИНЦ И ПРИНЦЕССА БЕЛЬГИИ
уведомлены и, возможно,
БУДУТ ПРИСУТСТВОВАТЬ НА КОНЦЕРТЕ ИЗАИ, ВЕЛИЧАЙШЕГО В МИРЕ СКРИПАЧА.

Все билеты на концерт были проданы, хотя высочества так и не появились.

"Из всех искусств важнейшим" для Юрока был балет, причем, балет классический. А лучшими в мире танцовщиками были воспитанники петербургской школы, и когда авторитет Юрока поднялся достаточно высоко, он стал организатором американских гастролей великих танцовщиков Михаила Фокина и Анны Павловой.

Отношения Юрока и Анны Павловой переросли за деловые рамки, их связывала многолетняя дружба. Поговаривали даже о более глубоких чувствах, но если и была любовь, то лишь со стороны Сола, а он, по воспоминаниям коллег, влюблялся во всех артистов, которых он представлял и которые приносили ему успех. Тем не менее их отношения были очень близкими, и Павлова как-то по секрету призналась ему, что она - незаконнорожденная дочь богатого еврея, хотя официальным ее отцом был русский крестьянин Матвей Павлов.

Юрок познакомился с Павловой в 1916 году, но их сотрудничество началось с сезона 1921-22 годов и продолжалось до ее последнего американского тура 1925 года. Она выступала "по городам и весям" Соединенных Штатов, часто в совершенно не приспособленных помещениях, и Юрок почти всегда сопровождал ее. "Не обращай внимания, Юрокчик, - говорила она, когда в одном городе из-за протекающей крыши была вынуждена делать пируэт в луже. - Здесь люди, которым мы нужны, и это доставляет мне радость большую, чем тогда, когда я танцую в Метрополитен-опере". И такая самоотверженность обоим принесла и деньги, и славу.

Сезон 1921-22 годов ознаменовался еще одной победой в карьере Юрока: триумфальными гастролями Шаляпина. На этот раз великий певец был более благосклонен к Юроку, хотя не раз отпускал в его адрес обидные реплики, которые тот терпеливо сносил.

Сотрудничество с Шаляпиным продолжалось несколько сезонов. Зимой 1924-25 годов Шаляпин стал выступать вместе с труппой Russian Opera Company, и это, естественно, увеличило расходы Юрока, поставив его на грань банкротства. Он стал намекать Шаляпину на необходимость умерить его финансовый аппетит и даже пытался шантажировать его, пригрозив сделать достоянием прессы тот факт, что Шаляпин, женатый на Иоле Торнаги, находился в Штатах с другой женщиной, Марией Валентиновной Петцольд. (В 1906 году в подобной ситуации оказался Максим Горький, и это вызвало грандиозный скандал, заставивший писателя сократить пребывание в Штатах.) Шаляпин обиделся, и после 1927 года их сотрудничество не возобновлялось, хотя Юрок не афишировал их разрыв.

"Шаляпинская тема" имела любопытное продолжение. В 1936 году Юрок смотрел во МХАТе спектакль "Дни Турбиных" и в антракте был представлен Немировичем-Данченко Сталину как американский импресарио Шаляпина.

- Что делает Шаляпин? - спросил Сталин. - Почему не приезжает в Москву?

- Полагаю, - ответил Немирович-Данченко, - что ему нужно много денег, и он делает их за границей.

- Мы дадим ему денег, если ему нужны деньги, - сказал Сталин.

- Ну, и еще дело в жилье, вы знаете, у него большая семья.

- Мы дадим ему дом в Москве. Мы дадим ему и дом в деревне. Скажите ему, чтобы приезжал домой.

Юрок передал Шаляпину приглашение Сталина, но тот не прореагировал.

Но вернемся в начало 20-х годов. В октябре 1922 года по приглашению Юрока в Нью-Йорк из России прибыла Айседора Дункан с мужем Сергеем Есениным. Она не была "классической" балериной на пуантах, но слава ее была так велика, что консервативный Юрок сделал для нее исключение. Ее ни на что не похожий танец, ее прославление российского большевизма, воспевание красоты нагого человеческого тела (с демонстрацией на сцене собственной обнаженной груди), наконец, ночные пьянки в компании с мужем - все это повергало американцев в шок и в то же время способствовало росту популярности как самой балерины, так и ее импресарио.

Сол Юрок стал заметной фигурой в культурной жизни Америки. Офис его недавно созданной компании S.Hurok, Inc. находился в престижнейшем месте Нью-Йорка: на 42-й улице около 5-й авеню. В воскресном номере New York Times Magazine 22 апреля 1923 года появилась хвалебная статья о нем.

Почти каждое лето вплоть до 1937 года Юрок отправлялся в Европу на поиски новых исполнителей. Не будучи силен в тонкостях музыкального искусства, он тем не менее обладал безошибочным "нюхом" на таланты и четко знал, будет ли артист пользоваться успехом у публики или она не пойдет на него.

В 1929 году в Берлине он попал на представление русского шоу "Синяя птица". За роялем, окутанная папиросным дымом, сидела красивая женщина и пела "Очи черные". Юрок был сражен наповал, и Эмма Борисовна Рыбкина-Перпер стала его второй женой. Родившаяся в Петербурге в богатой еврейской семье и получившая музыкальное образование в столичной консерватории, она дважды была замужем, имела троих сыновей и всю свою последующую жизнь с Юроком снисходительно позволяла ему любить ее.

Весной 1935 года Юрок был в Париже. Его давнишний "клиент" и друг, выдающийся пианист Артур Рубинштейн посоветовал ему послушать негритянскую певицу-контральто, которая не сумела преодолеть неприязнь элитарной американской публики и вынуждена была уехать в более терпимую Европу. Юрок засомневался: "Цветной народ не делает кассу", но все-таки уступил настояниям Рубинштейна, послушал певицу в концерте и сразу же подписал с ней контракт. Это была Мариан Андерсон, и ее представительство стало одним из триумфов в карьере Юрока.

На родине Андерсон продолжала испытывать уколы расовой дискриминации, несмотря на то, что Элеонора Рузвельт пригласила ее спеть в Белом доме. Попытки Юрока организовать ее концерт в Вашингтоне наткнулись на упорное сопротивление владельцев концертных залов. И тогда возникла идея использовать для выступления певицы Мемориал Линкольна. 9 апреля 1939 года 75 тысяч зрителей, собравшихся на площади у мраморных ступеней Мемориала, затаив дыхание, слушали удивительный голос. Имя Мариан Андерсон стало символом борьбы за национальное и расовое равноправие, и в рождении этого символа одну из ключевых ролей сыграл еврейский иммигрант из России Сол Юрок.

Гастролями Московского еврейского театра "Хабима" в декабре 1926 года началась ярчайшая страница в деятельности Юрока, которая продолжалась до последних дней его жизни. С 1926 по 1937 и с 1956 по 1973 годы он ежегодно ездил в Советский Союз и привозил в Америку советских артистов. Впечатляет список советских исполнителей и коллективов, с которыми познакомилась американская публика благодаря неутомимому импресарио: скрипачи Давид и Игорь Ойстрахи, Леонид Коган, Виктор Третьяков, Валерий Климов; пианисты Эмиль Гилельс, Святослав Рихтер, Владимир Ашкенази; виолончелист Мстислав Ростропович, певицы Галина Вишневская, Ирина Архипова, Зара Долуханова, Елена Образцова; балет Большого и Кировского театров, ансамбли Игоря Моисеева и "Березка"; МХАТ и театр Сергея Образцова.

В свою очередь советские любители музыки аплодировали американским "детям папы Юрока": скрипачу Исааку Стерну, певцу Жану Пирсу и, конечно, всеобщему любимцу, пианисту Вану Клиберну.

- С Юроком вы чувствовали себя защищенными, - вспоминает Галина Вишневская. - Если он брался работать с артистом, вы могли быть уверенными, что он сделает для вас все возможное, а иногда и невозможное.

Его доброжелательность и щедрость в отношениях с советскими артистами были поистине беспредельны. Зная, как скуден их денежный "паек", он кормил их за свой счет, чтобы они могли купить подарки родным и близким. "Только в Москве ни слова!" - предупреждал он, резонно предполагая, что Госконцерт снизит артистам "командировочные".

В зависимости от состояния советско-американских отношений взаимообмен в области культуры варьировался от широкого потока до ручейка, но даже в самые "морозные" дни "холодной войны" Юрок ухитрялся не прерывать его. В напряженнейший момент кубинского кризиса 1962 года балет Большого театра гастролировал по Соединенным Штатам, и американцы аплодировали артистам, понимая их непричастность к политике властей.

Однако такое понимание было присуще не всем и не всегда, и это Юрок испытал почти буквально "на собственной шкуре".

26 января 1972 года в офис агентства Сола Юрока, которое в то время располагалось на 12-м этаже стеклянного небоскреба около Карнеги-холла, вошли двое молодых людей и поинтересовались у секретаря, не могут ли они приобрести билеты на интересующий их концерт. Секретарь попросил их минуточку подождать и вышел за информацией в соседнюю комнату, а когда вернулся, посетители уже ушли, оставив на стуле кейс-дипломат. Через несколько секунд дипломат взорвался, наполнив комнату удушливым дымом и нестерпимым жаром.

Небоскреб был построен по новой моде, был весь кондиционирован, окна не открывались, поэтому дым и жар быстро распространились по всему офису и достигли кабинета Юрока. Увидев выходящий из кондиционера густой дым и почувствовав обжигающий жар, 84-летний старик схватил увесистое пресс-папье и разбил им толстое оконное стекло.

Когда пожарные добрались до кабинета Юрока, они нашли его лежащим без движения на полу и подумали, что он мертв, но он был жив, только ослабел от жара и дыма. И даже в этот момент старый импресарио остался верен себе: он не захотел, чтобы его унесли до прихода телеоператоров, запечатлевших его разгромленный офис и его самого, лежащего на носилках.

После взрыва анонимные члены Лиги защиты евреев (Jewish Defense League) сообщили по телефону прессе, что акция была совершена в знак протеста. "Мосты культуры не будут строить на трупах советских евреев!" - заявили они. В результате акции было ранено 13 человек и погибла молодая сотрудница Айрис Конес - еврейка...1

В эти дни в Нью-Йорке был Евгений Евтушенко. На следующий после взрыва день он побывал в разгромленном офисе и под впечатлением увиденного написал стихи "Бомбами - по искусству":

Бедная Айрис,
жертвою века
пала ты,
хрупкая,
темноглазая,
дымом задушенная еврейка,
словно в нацистской камере
газовой...
Сколько друзей,
Соломон Израилевич,
в офисе вашем
в рамках под стеклами!
И на полу -
Станиславский израненный,
рядом Плисецкая
полурастоптанная.
Там, где проклятая бомба
шарахнула,
басом рычит возле чьих-то
сережек
взрывом разбитый портрет
Шаляпина
с надписью крупной:
"тебе, Семенчик..."

Ни бомбы экстремистов, ни растущее в связи с ними сопротивление советских властей культурному обмену не могли остановить Юрока: летом 1973 года он снова в Москве, и к его возвращению в сентябре у него в кармане был контракт на гастроли оперной труппы Большого театра в Метрополитен в 1975 году.

Однако увидеть и услышать Большую оперу в Америке ему уже не пришлось. 5 марта 1974 года в 2 часа пополудни он шел на встречу со своим старым знакомым, президентом банка "Чейз Манхэттен" Дэвидом Рокфеллером договориться о возможности проведения в Радио-Сити концерта "Нуреев и друзья". Войдя в офис банка, он упал без сознания. Подоспевшая медицинская бригада доставила его в госпиталь, где была установлена его смерть от обширного инфаркта. Лишь месяц и четыре дня он не дожил до 86-ти.

Хотя Юрок и посещал время от времени синагоги, он не был их членом, и в городе не нашлось ни одной, которая бы согласилась отслужить погребальную церемонию, поэтому друзья и дочь Юрока решили провести панихиду в Карнеги-холле. 9 марта 1974 года свыше двух с половиной тысяч благодарных зрителей, среди которых были звезды американской и мировой культуры, политические деятели (от Советского Союза - Яков Малик, полномочный представитель страны в ООН), пришли на последнее представление Сола Юрока - проститься с великим импресарио.

В своем прощальном слове Мариан Андерсон сказала: "Он положил начало сотням карьер, он воодушевил тысячи других - и этим он внес чувство радости и наполненности в жизнь миллионов".

Медленно опустился белый занавес. Сол Юрок - Соломон Израилевич Гурков - завершил свой долгий и славный жизненный путь.


1 Акция была проведена несколькими членами Лиги защиты евреев самовольно, без ведома руководства организации. Более того, вдохновитель и исполнитель акции, специалист по взрывчатым устройствам Шелдон Сигал (Sheldon Segal) оказался агентом ФБР. То есть ФБР знало о готовящемся акте, но не воспрепятствовало ему, видимо с целью скомпрометировать Лигу. Использовавшаяся дымовая шашка не предназначалась для нанесения ущерба людям или имуществу. Секретарь Юрока Айрис Конес (Iris Kones) от испуга потеряла способность двигаться и задохнулась от дыма. Рабби Меир Кахане, основатель Лиги защиты евреев, был в это время в Израиле и узнал о трагедии только post factum. Он писал позднее: "Я уверен что те, кто изготовил взрывчатое устройство, не имели ни малейшего намерения принести ущерб еврею или любому другому сотруднику фирмы. Однако еврейский народ был в состоянии войны [с Советским Союзом] за свободу советских евреев, и, как это не трагично, иногда на войне бывают невинные жертвы". - Прим. ред.  Назад


Содержание номера Архив Главная страница