Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #2(209), 19 января 1999

Яков ЛИПКОВИЧ (Кливленд)

СУДЬБА ЧЕЛОВЕКА

I

Не так просто вспоминать свою жизнь. Столько всего пережито, перевидано. То одно всплывает в памяти, то другое. Что для меня дорого, для вас может быть неинтересно, и наоборот. Составили бы, как у нас говорят, вопросник, и я бы вам ответил по всем пунктам, начиная с фамилии, имени-отчества, года рождения, ну и национальности, конечно... Вам смешно. Знали бы вы, мой молодой друг, сколько я за свою жизнь заполнил анкет, написал автобиографий, тысячу! Целый том можно было бы из них составить!

И еще, по опыту знаю, только начнешь рассказывать, а тебя уже несет куда-то в сторону. И не остановишься на полпути. Одно за собой тянет другое, другое - третье. А там уже новые ответвления. Рад бы вернуться, да язык не пускает. Так что, если начнет заносить меня, не стесняйтесь, давайте команду: "Полный назад!"

Вот еще вопрос: с чего начать? С себя ли? Или, может быть, заглянуть поглубже? Вам, конечно, знакомы слова Пушкина, цитирую по памяти: "гордиться славою своих предков не только можно, но и должно..." Да, именно "должно"... Судя по этому вступлению, вы, похоже, подумали, что я происхожу по меньшей мере от князей Лобановых-Ростовских. Увы, берите, ниже, не ошибетесь! Мой прадед по отцу был простой русский солдат из кантонистов-евреев, четверть века служивший верой и правдой, как тогда говорили, Богу, царю и отечеству. Добавлю от себя, теперешнего: чужому Богу, чужому царю и чужому отечеству. Но и после действительной он много лет, до самой своей смерти, в числе других, таких же служилых, охранял государственную границу Российской империи.

Он-то и положил начало военной династии Лобановых, с той и другой стороны чистокровных евреев...

Детство мое прошло в Белоруссии, в Беловежской пуще. Но учился я не в хедере, которого у нас, в лесу, не было, а в церковно-приходской школе. Жили мы очень и очень бедно, и поэтому, когда в 1926 году я приехал в Ленинград, то представлял собой нечто среднее между пугалом и клоуном. По-русски говорил плохо, на ногах носил черт те знает что, в общем, был одет так, что люди на улицах сторонились меня. Но цель была ясная: поступить на рабфак, куда принимали только рабочих, участников гражданской войны, беднейших крестьян и батраков, чтобы подготовить их для поступления в высшие учебные заведения. Но попасть туда - я имею в виду рабфак - оказалось не так-то просто. Особенно для вашего покорного слуги, который двух слов не мог правильно связать по-русски. Не говоря уже о грамматических и синтаксических ошибках, которые я делал в невероятном количестве. Помню, принимал экзамен по русскому языку преподаватель из военной академии. Он еще военную форму носил. На всю жизнь запомнил его фамилию и имя отчество - Лавров Борис Васильевич. Всего два вопроса задал он мне. Первый: почему я поступаю на рабфак? И второй: не кажется ли мне, что для меня будет лучше, если я, подучив русский язык, приду к нему экзаменоваться... ну, скажем... в будущем году? Мне ничего не оставалось, как согласиться с ним...

Этот год был, пожалуй, самый тяжелый в моей жизни. Ни денег, ни пристанища, ни теплой одежды. Ночевал где придется: в подвалах, на чердаках, на вокзалах, вместе с беспризорными и шпаной. Чтобы заработать какие-нибудь гроши, помогал финкам возить молоко на рынок, разгружал вагоны, убирал дворы. Несколько раз меня хватала милиция и как бродягу отправляла на родину. Но я знал, что дома тоже есть нечего, и, отъехав с десяток километров, возвращался в Питер.

Впрочем, благотворное влияние второй столицы постепенно сказалось и на мне: купил опорки, кое-какую одежонку, люди перестали шарахаться от меня. И обрел крышу над головой - бывшие казармы Литовского полка, где в те годы ютился разный бездомный люд. Несмотря на то, что по-прежнему перебивался с хлеба на квас, вечерами учился в школе переростков, готовился снова поступать на рабфак.

И вот настало время новых экзаменов. В тот же день судьба свела меня с человеком, чье громкое имя, у одних со знаком плюс, у других со знаком минус, навсегда осталось в памяти ленинградцев. Очень забавным было наше знакомство. Я шел по нескончаемому университетскому коридору, а он - молодой, красивый, задиристый - шагал сзади и все норовил наступить мне на задники опорок. Один раз у него это получилось так удачно, что я едва не растянулся. Тогда я сбросил с ноги башмак и полез в драку. "Франт" - так я мысленно окрестил парня за то, что тот носил галстук, - похоже, знал, на что шел и приготовился дать мне сдачи. К счастью, нашей драке помешали проходившие мимо преподаватели.

И надо было случиться такому, что я с этим "франтом" через несколько минут встретился на экзаменах и что нас одновременно вызвал к доске все тот же Борис Васильевич Лавров. Он диктовал нам предложения, и мы писали их, каждый на своей половине доски. И тут я заметил, что с грамматикой мой противник еще больше не в ладу, чем я. Как я ни злился на него за старое, но видеть ошибки и не подсказать было выше моих сил. Так впервые мы нашли общий язык. Потом подружились, сидели за одним учебным столом. Что, заинтриговал вас?

Это был Петр Сергеевич Попков, будущий председатель Ленгорисполкома, одна из жертв "Ленинградского дела", уничтоженный по приказу Сталина, кстати, юдофоб, как говорили. Но тогда я, конечно, не знал этого. Ко мне он относился хорошо и, похоже, умел скрывать свои истинные чувства. Так я думаю.

Последний раз мы встретились в начале тридцатых годов. Это, по-видимому, и спасло меня, когда забирали всех, кто был связан - по службе, по дружбе и родством с ленинградскими руководителями. Попков, как потом стало известно, был замучен в тюрьме. Говорили, что во время допроса ему выкололи глаза. Да, могло быть и такое. То, что в те годы творилось в сталинских застенках, я знаю не понаслышке...

II

Сразу же после рабфака я поступил на работу. Тогда существовало положение - окончившие рабфак должны год отработать. Должность моя была громкая - начальник секретариата одной из организаций, какой - неважно, и тем не менее я считал дни до конца срока, чтобы поступить в высшее учебное заведение. И дождался. Приняли меня в Ленинградский физико-механический институт, на отделение общей физики, по специальности "ядерная физика". Преподавали у нас лучшие физики страны. Например, групповые занятия у бывших рабфаковцев вел Юлий Борисович Харитон, один из создателей атомной бомбы. Тогда он был рядовым преподавателем. Курс свой читал увлеченно, только сильно заикался. Но к этому дефекту речи мы вскоре привыкли...

Проучился я что-то около полутора лет, и вдруг меня вызвали в партбюро (к этому времени я уже стал членом партии) и строго так:

- Армия требует нашей общей заботы. Есть мнение, что из вас выйдет хороший командир РККА... Ну, так как же?

- А можно мне сперва окончить институт? - опросил я.

- С нами не торгуются, - пригрозили мне.

- Ну надо, так надо! - с кислым видом согласился я...

К этому времени я уже сдал все экзамены за пройденный курс. Оставалась только теоретическая часть физики. И хотя от меня никто не требовал досдачи, я все-таки решил уйти в армию без единой задолженности. Как сейчас помню этот день - 23 мая 1932 года. Принимал экзамен Ю.Б.Харитон. Он очень долго гонял меня, но я ответил почти на все вопросы. Единственный раздел, который я подготовил слабо, была электромагнитная индукция. Харитон взял мою зачетку и написал: сдал все, кроме электромагнитной индукции. Я возмутился:

- Юлий Борисович, я же сдаю для себя! Я бы мог вообще не сдавать!

- А зачем вы пришли тогда сдавать? - спросил он сердито.

- Мало ли что бывает, - ответил я. - На всякий случай.

- Вот на всякий случай я и записал вам: все, кроме электромагнитной индукции. Мало ли что бывает в жизни? - моими же словами ответил Юлий Борисович.

Конечно, он был не герой, наш, под конец жизни, трижды Герой Социалистического труда. Трусоват был, на многое закрывал глаза. Это я уже тогда понял. Но в целом я радуюсь, что судьба свела меня с еще одним очень интересным человеком, почти гением...

Не знаю, какими соображениями руководствовались в военкомате, может быть, тем, что отец мой служил в кавалерии, но меня направили в Тамбовскую кавалерийскую школу. Не скажу, что я был доволен. Меня все-таки больше тянуло к технике. Не забывайте, что я окончил два курса одного из лучших технических вузов страны. И окончил неплохо.

Однако проучился я в кавалерийской школе очень мало. Только начал осваивать военную верховую езду, как в училище пришла разверстка: столько-то курсантов откомандировать для продолжения учебы в танковых и авиационных школах. Уже в то время многие военачальники понимали, что без танков и авиации будущую войну не выиграть. Конечно, молодежь прежде всего думала о романтике. Я не знаю, помните ли вы... хотя по возрасту должны помнить... стоило только показаться на улице командиру с крылышками на голубых петлицах, как все мальчишки провожали его восхищенными взглядами. Да что говорить о мальчишках! Вот и мы с братом Мишей оба решили стать летчиками. Миша тот просто бредил авиацией.

В первую очередь предстояло пройти медкомиссию - самую строгую из всех существующих медкомиссий. Знали мы, что от врачей всего можно ожидать и до последней минуты не верили, что пройдем. А проверочку здоровья, надо сказать, нам устроили зверскую. Можно представить нашу радость, когда мы узнали, что оба признаны годными к службе в воздушном флоте. Но решительно воспротивился отец.

- Саша и Миша, - сказал он, - я тоже читаю газеты и знаю, что служить в авиации почетно. Но если вы себя не жалеете, то пожалейте нас с матерью. Потерять сразу вас обоих будет для нас непосильным горем.

В те далекие годы служба в авиации считалась чуть ли не уделом смертников. Что было близко к истине. Нет в России кладбища или деревенского погоста, где бы не лежали под старыми пропеллерами забубенные летные головушки. Слово отца было для нас законом. Он сам прошел три войны: русско-японскую, мировую и гражданскую и знал, почем фунт лиха. А нашу судьбу он решил с солдатской прямотой. Приказал сестре взять две бумажки. На одной написал "танк", на другой - "самолет". И дал нам тянуть жребий. Я вытянул "танк"...

А брат Миша стал летчиком. Он окончил "терку", так между собой летчики называли Ленинградскую военно-теоретическую школу летчиков. Сперва он летал на тяжелых бомбардировщиках "ТБ-3". Вскоре командованием было замечено, что он обладает чрезвычайно быстрой реакцией и умением мгновенно ориентироваться в любой обстановке. Видя в нем задатки будущего первоклассного летчика-истребителя, его направили на учебу в школу высшего пилотажа. После ее окончания он стал летным инструктором. Когда началась война с финнами, Миша попросился на фронт. Просьбу его удовлетворили, но попасть в действующую армию он не успел: был заключен мир в этой очень несправедливой войне.

Зато в Отечественную войну Миша взял свое и с избытком. Вам не попадалась книга А.Бурова "Огненное небо"? Жаль. Там есть о Мише. С его фотографией. Он входил в число лучших летчиков Ленинградского фронта. За два года сбил 14 самолетов противника: 10 лично и 4 в групповом бою. Погиб он 9 мая 1943 года, в день будущей Победы. А было это так. Шестерка "ястребков" во главе с братом вылетела встречать наш разведывательный самолет, возвращавшийся из немецкого тыла после важных аэрофотосъемок. Встретить-то они его встретили. Только был он не один. Его преследовали истребители противника. Они пытались повернуть самолет назад, потому и не сбивали. И завертелась над Ленинградом карусель. Началась она над городом, а закончилась под Тосно. Брат ринулся в гущу немецких самолетов и сбил два из них. А в это время вторая группа немцев отсекла пятерку наших "ястребков", и брат оказался один против двадцати...

Сбили его в районе поселка Нурма Тосненского района. Там был создан даже музей его имени. Специально для него художник Яр-Кравченко написал портрет брата. В моей памяти Миша остался молодым и очень красивым. Он был капитан, командир эскадрильи. По существующему положению ему должны были бы присвоить звание Героя Советского Союза, но Жданов и мой старый друг Петя Попков, через руки которых проходили все наградные листы, не очень жаловали евреев, где можно, обходили наградами...

III

Ну что ж, продолжим... После того как я вытащил бумажку со словом "танк", мне ничего не оставалось, как заявить о своем твердом желании служить в танковых войсках. В результате я был направлен в Орловскую бронетанковую школу. Но проучился я там недолго. Не знаю, чем я привлек внимание командования, по-видимому, все тем же - незаконченным высшим техническим образованием, и меня с несколькими курсантами перевели в Ульяновскую бронетанковую школу тяжелых танков. Она только создавалась и испытывала острую нужду в технически грамотных ребятах. Готовили в ней командиров танков. Несмотря на ускоренный курс, я уже через год знал машину, как говорится, вдоль и поперек. К моменту окончания школы справлялся не только с многосложными обязанностями командира, но и умел водить, стрелять, неплохо разбирался в эксплуатации и ремонте.

7 ноября 1933 года я окончил школу и попал в учебный танковый батальон в Харькове. Там я познакомился с Иваном Даниловичем Черняховским. Он как раз приехал подбирать для себя командиров. Выбор его пал и на меня. Так я стал у него командиром учебного танкового взвода. Мы с ним крепко сдружились и, несмотря на трудное время, полностью доверяли друг другу. Как-то он даже намекнул мне, что кто-то у него в роду тоже еврей...

Война развела нас по разным фронтам. И только в самом конце, когда меня направили командиром танковой бригады на 3-й Белорусский фронт, у нас появилась возможность повидаться. Потом, когда Черняховского не стало, мне передавали, что он знал о моем назначении и очень хотел встретиться. Да, природа не поскупилась на него. Она дала ему все, что нужно человеку для счастья: поразительно благородную внешность, возвышенный характер, тонкий проницательный ум. Я уже не говорю о полководческом таланте, которым он был наделен с большой, я бы сказал даже, неоглядной щедростью.

В начале тридцатых я служил и под началом еще одного будущего полководца. Я имею в виду Семена Ильича Богданова, в годы войны командующего 2-й гвардейской танковой армией, маршала бронетанковых войск. Я и еще несколько командиров прибыли в его механизированную бригаду для дальнейшего прохождения службы. Когда мы представлялись ему, я, как самый маленький, стоял на левом фланге. Богданов устроил нам форменный экзамен по всем военным наукам, от знания устава до физической и строевой подготовки. Со строевой подготовкой у меня всегда было хорошо. Несмотря на небольшой рост, я был крепкий, ловкий, подобранный. Богданов остался мною доволен и сразу предложил мне стать его адъютантом. Я согласился. Именно возле Семена Ильича с его высокой военной культурой я и научился штабной и разведывательной работе.

Нет, я недаром упомянул о разведывательной работе. Честно говоря, меня всегда тянуло к ней. Поэтому, когда в 36-ом году меня откомандировали на годичные курсы разведчиков-переводчиков, никого это не удивило. Там я вплотную занялся изучением немецкого языка - языка нашего будущего противника. Потом на фронте знание немецкого языка мне очень пригодилось. Я мог сам допрашивать пленных. А уже через год после окончания курсов был зачислен слушателем разведывательного факультета Военной академии им. Фрунзе. Но проучился я там всего несколько месяцев, и меня, уж не знаю по чьей рекомендации, перевели на оперативную работу в Народный комиссариат внутренних дел. Конечно, теперь после всех страшных разоблачений не очень-то приятно признаваться, что ты работал в органах. Но я попал туда не по своей воле, был отобран в числе других слушателей военных академий. И называлось это тогда вполне пристойно - для усиления политической работы. Многие из нас наивно полагали, что с заменой Ежова на Берию органы вернутся к революционной чистоте. Кто мог предполагать, что вместо одного палача придет другой, не менее омерзительный. Помню свое первое, в общем, неплохое впечатление от Берии. Дореволюционное пенсне придавало ему вполне интеллигентный вид. Я думаю, что и носил он его с целью маскировки.

Мы были все в небольших званиях - от лейтенанта до капитана, но тем не менее на Лубянке нас принял сам нарком. Он вошел в свой огромный кабинет, когда мы уже расселись за длинным столом и на стульях вдоль стен. Пока полковник, сопровождавший нашу группу из 60-ти человек, докладывал о каждом из нас, Берия в своем списке делал какие-то отметки. Иногда он поднимал голову и спрашивал о тех, кого ему поодиночке представляли: "Кто знает этого товарища?" Так постепенно очередь дошла и до меня. На стандартный вопрос наркома, кто знает меня, поднялся Гриша Лазарев, с которым я когда-то учился в бронетанковой школе.

- Вы хорошо знаете его? - допытывался Берия.

- Хорошо, товарищ народный комиссар, - ответил Гриша. - Мы с ним даже на соседних койках спали.

И вдруг неожиданный вопрос:

- Скажите, когда у вас нечего было курить, он давал вам закурить?

- Нет, товарищ народный комиссар, не давал. Он некурящий!

- Понятно, понятно... Садитесь оба, курящий и некурящий!

Нам стало как-то не по себе. У нас даже не хватило духу переглянуться. Только потом до меня дошло, зачем Берии нужно было знать, кто с кем знаком и как кто к кому относится. Чтобы до минимума сократить контакты между приятелями, он их распределял по разным округам.

Около моей фамилии на списке у Берии появился кружок, что означало, как мы вскоре уразумели, назначение на Дальний Восток. Кроме меня, было еще несколько человек, получивших назначение туда. Сопровождали нас так называемые педагоги - заплечных дел мастера Лихачев и Ненахов. Уже на месте они продемонстрировали нам, молодым стажерам, как выбивать из подследственных показания. Они не останавливались ни перед чем, чтобы физически и морально сломить человека. Поначалу они глумились над ним, говорил гадости о его жене, угрожали расправой над семьей. Если арестованный упорствовал, приступали к пыткам: например, заворачивали в ковер и били сапогами до тех пор, пока человек не терял сознание. Ударить кулаком по лицу считалось у них вроде разминки.

От того, что я видел и слышал там, я приходил домой весь разбитый, молча валился на диван, не мог ни есть, ни пить. А по ночам кричал во сне.

Вскоре мне стали поручать самостоятельные допросы. Наверное, в это трудно поверить, но за то недолгое время, что я был следователем, я ни разу не поднял руки на человека. Несмотря на то, что мне, всего лишь старшему лейтенанту, сразу же присвоили спецзвание "полковник", следователь я был по тогдашним меркам никудышный. С первых же дней пребывания в органах я мечтал об одном - о возвращении в строевую часть.

Было еще обстоятельство, повлиявшее на мое решение всеми правдами и неправдами уйти из органов. Однажды в Хабаровске я увидел в тюрьме Константина Константиновича Рокоссовского, о котором слышал много хорошего еще в академии. Он нервными шагами ходил по камере и даже не обернулся в мою сторону, когда я заглянул в глазок. Видно было, как он открыто и глубоко презирал всю нашу банду.

Этот период был самый тяжелый, самый унизительный в моей жизни, хотя были еще и голод, и ранения, и всякие беды, в общем, чего только не было...

Наконец с огромным трудом мне удалось перебраться в войсковую контрразведку. Конечно, это было далеко не то, о чем я мечтал. Но другого пути вернуться в армию у меня не было. В качестве особиста я участвовал в боях на Халхин-Голе и в финской кампании. Последняя моя должность перед Отечественной войной - начальник особого отдела 1-го танкового корпуса. Командиром его был генерал-лейтенант Романенко...

Когда началась война, я окончательно вернулся в армию. Был назначен начальником одной из разведывательных школ на Ленинградском фронте. Там мы готовили агентурных разведчиков. Я же забрасывал их в тыл к немцам. Именно благодаря агентурной и войсковой разведкам Ленинградский фронт не испытывал недостатка в сведениях о противнике. Но одними сведениями, как известно, сыт не будешь. Много еще сил, жертв и времени потребовалось, чтобы прорвать кольцо блокады и погнать немцев...

IV

А мою личную судьбу в дальнейшем решил счастливый случай. Во время одного из моих посещений Москвы я зашел в управление кадров Главного бронетанкового управления Красной Армии. И там нос с носом столкнулся со своим бывшим командиром корпуса генералом Романенко. Он уже был командующим 3-й танковой армии. Павел Семенович Рыбалко, о котором я скажу ниже, ходил еще в его заместителях. Увидев меня, Романенко в свойственной ему грубоватой манере спросил:

- Лобанов, ты что здесь делаешь? Шпионов ищешь?

Я ему тут и признался, что хотел бы поработать в войсковой разведке.

- Так в чем же дело? - заявил он. - Пошли со мной!

Мы вошли в кабинет начальника управления кадров, бригадного комиссара, фамилию которого не помню. Романенко прямо с порога и потребовал:

- Этого подполковника я беру начальником разведки 15-го танкового корпуса! Хватит ему на чужого дядю работать! Да, да, знаю его!

Так в один из дней сорок второго года и состоялось возвращение блудного сына!

Корпус тогда, как и вся армия, находился в стадии формирования. Разведотдел был представлен пока одним человеком - вашим покорным слугой. Не хватало еще по меньшей мере двух командиров и одного переводчика. Прибыли они позднее. И сразу началась учеба с людьми: часами отрабатывали различные приемы рукопашного боя, проводили уроки памяти, требовавшие от наших учеников чрезвычайного внимания. Представьте себе большую комнату, всю заставленную вещами. На стенах висели картины. На комодах стояли всевозможные безделушки. В вазах радовали глаз букеты полевых цветов. Разведчиков мы запускали в комнату по одному и по двое. За несколько минут они должны были запомнить, где что стоит и где что лежит. Через два-три часа их с завязанными глазами приглашали в помещение. Я требовал назвать все находившиеся здесь предметы, рассказать об их расположении. Мало кто с первого и даже второго раза выдерживал экзамен. И хохота при этом было, и искренних огорчений, зато потом вся эта наука запоминания ох как здорово пригодилась!

За короткий срок мы подготовили не один десяток разведчиков, составивших костяк разведки корпуса. И уже в первых боях мои ребята показали себя что надо! Поэтому, когда пришел приказ об откомандировании меня на курсы усовершенствования командного состава, я с большой неохотой расстался со своими подчиненными. Но приказ есть приказ. После курсов я вернулся в 3-ю танковую армию на командные должности. Был начальником штаба и командиром танковых полков. Участвовал в основных боевых операциях сперва Первого Украинского, потом Третьего Белорусского фронтов. Под командованием Павла Семеновича Рыбалко сражался на Курской дуге, брал Орел, форсировал Днепр, освобождал Киев, очищал от гитлеровцев польскую землю. За короткое время прошел путь от командира полка до командира танковой бригады. В одном из боев был тяжело ранен. Чтобы сохранить мне жизнь, ампутировали ногу. Как только отрезали ее, быстро пошел на поправку. А тут и война кончилась.

Радоваться бы мне, что жив остался, пусть без ноги, без ясных перспектив на будущее. А я места себе не находил. Понимал, что никто меня, одноногого, держать в армии не будет, турнут за милую душу. Вопрос только во времени, когда очередь подойдет. Кто в армии всю жизнь прослужил, тот поймет меня. Ночи напролет не спал, все думал, как жить дальше буду. Конечно, не я один оказался в таком положении. Много тогда нашего брата, старшего офицера, съехалось в Москву из госпиталей, ожидало решения своей участи. Те, у кого конечности целы были, могли еще на что-то рассчитывать. А для нас - с недокомплектом конечностей - открывалась одна прямая дорога - на демобилизацию.

В душе, признаться, я уже ничего хорошего для себя не ожидал. Пока там наверху где-то решалась моя судьба, я каждое утро ходил в управление кадров отмечаться и получать талончики на питание. Годы, как сами помните, были тогда несытые. Хлеба недоеденного в столовых не оставляли. Я уже не помню, как долго продолжались мои хождения в управление. Только скоро нас, инвалидов, и вовсе перестали туда пускать - талончики на питание выдавали прямо на улице. Это для того, чтобы по коридорам не ходили, не мешали работать.

И вот однажды стою с палочкой внизу на улице Фрунзе и думаю о своем безрадостном положении. И вдруг вижу: к главному подъезду подъехал черный лимузин. А из него выскакивает Павел Семенович Рыбалко. Помните, какой он был - быстрый, подвижный, как ртуть? Побежал вверх по лестнице и... остановился. Бросил взгляд в мою сторону и побежал обратно. Значит, заметил все-таки меня, проезжая мимо, только не сразу вспомнил. Ну, подскочил ко мне и спросил:

- Лобанов, ты чего здесь с палочкой стоишь?

Сказал ему, что в бою ногу потерял и что теперь меня из армии выгнать хотят. Он схватил меня за рукав и потащил за собой:

- Пошли, пошли со мной!

Поднялись на главном лифте.

- Не бойся, не съем! - усмехнулся он, увидев мое смущение, и завел к себе в кабинет, а подскочившему адъютанту, Чумаку Андрею Спиридоновичу, приказал: - Немедленно ко мне начальника управления кадров!

Через несколько минут прибегает тот перепуганный. Рыбалко сразу на него напустился:

- Ты чего моих старших офицеров разгоняешь?

Тот стал оправдываться:

- Товарищ маршал, у него же ноги нет, инвалид!

- Ну и что с того, что ноги нет? - заявил Рыбалко. - Главное-то у него есть!

И постучал по моему лбу. А мне до полной пенсии надо было еще семь лет трубить, срок немалый. И приказал маршал послать меня на два месяца в санаторий, а потом, когда отдохну и поправлюсь, пристроить на одну из военных кафедр. Так в высших учебных заведениях я и проработал до увольнения в запас...

А Павел Семенович уже тогда был смертельно болен. Весь желтый был. Когда я прощался с ним, он еще невесело улыбнулся и сказал:

- Тяжела ты, шапка Мономаха!

Из последних сил уже работал на своем высоком посту главнокомандующего всеми бронетанковыми и механизированными войсками страны. А через несколько месяцев его не стало... Большой был человек, с большой душой... Мало кто знает, что он первым из командармов стал отпускать солдат, отличившихся в бою, на побывку. Первым проявил доверие к тем, кто был в оккупации, и стал брать их к себе в армию. И больше того, следил, чтобы их, и без того настрадавшихся под фашистским игом, ни в чем не ущемляли. А тем, кто заслужил, не скупясь давал ордена и медали. И еще, пожалуйста, запишите: он единственный, кто плевал на все указания в отношении евреев: продолжал и принимать их к себе, и выдвигать, и награждать. Его армия насчитывала столько Героев Советского Союза - евреев, сколько все остальные танковые армии, вместе взятые. И он же спас маршала Жукова от страшной расправы. Первым выступил с горячей защитой его на совещании в Кремле, в присутствии Сталина, и гневно отмел все сталинские обвинения в адрес великого полководца. У кого бы еще хватило духу на это?

А главное - он умел воевать и побеждать малой кровью. На этой высокой ноте я бы и хотел закончить эту свою несколько затянувшуюся исповедь. Могу только добавить: как я ни люблю Россию, умереть я все-таки собираюсь там, на нашей древней земле, среди своих, где никто, ни один человек не скажет, что я жид и что все мои ордена и медали - сами видели сколько их - приобретены где-нибудь в Ташкенте или Одессе на барахолке...

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Последний раз я видел Александра Борисовича Лобанова перед его отъездом в Израиль. Он верил, что его опыт, знания и способности боевого офицера пригодятся родной, на этот раз уже по-настоящему родной, стране. Конечно, он не предвидел всех трудностей, сопутствующих эмиграции и глубокой старости. Как рассказывали мне его дочери Женя и Таня, и ворчал, и был недоволен какими-то проволочками, и долго и трудно привыкал к новой жизни. Летом я тоже эмигрировал, и мы потеряли друг друга из виду. Даже не знаю, жив он сейчас или нет. Но вот остались записи наших бесед, слегка олитературенные мною, и я, его однополчанин по 3-й гвардейской танковой армии, с волнением выношу их на суд читателей...


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница