Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" ╬1(208), 5 Января 1999

Александр ХАРЬКОВСКИЙ (Нью-Джерси)

ОДЕССКИЙ ЧЕРНОБЫЛЬ? НЕ ДАЙ БОГ!

Летом 1998 года я нарушил фундаментальный закон физики - отправился вверх по Реке Времени в свое прошлое, в город детства, в Одессу, хотя, как известно ученым, время необратимо, и там, в прошлом, я могу встретить своего деда, убить его ненароком и исчезнуть сам.

Спешу их успокоить - ни деда, ни других своих близких я в Одессе не встретил. Одних из них убили немцы, другие переехали в дальние страны. Если кого-то и встречал там, то себя самого, молодого. Видел я и сохранившийся город, словно пораженный нейтронной бомбой со странной избирательностью: мои друзья и знакомые странно исчезли, а город заселили чужие люди, к тому же говорящие на чужом для меня языке.

Поселился я в гостинице, в Аркадии, где проходил очередной конгресс эсперантистов. Но говоря о чужом языке, я имею в виду не эсперанто, а украинский, на котором лет 20 назад в городе мало кто говорил. Не буду рассказывать о быте города - я долго жил в его прошлом и мало - в настоящем. К тому же я смотрел на Одессу как бы со счастливого аркадийского острова, где в обилии были пища, вода и электричество, путешествовал по городу с иностранными гостями, сам как иностранец. Было много странного, хорошего и плохого, но больше - непонятного. Например, трамваи и троллейбусы возят вас бесплатно. Хорошо? Но иностранцы почему-то качали головами. И вовсе не оттого, что в городе часто не бывало электричества, мы предпочитали небесплатные, но зато надежные автобусы.

Стояла страшная, почти тропическая жара. И в гостинице, и во многих домах были кондиционеры. Но они не работали - днем электричество включали редко. А мои милые хозяева шутили, что вот скоро построят Одесскую атомную станцию, и электроэнергии сразу на всех хватит. Говорят, в каждой шутке есть доля правды, а в этой ее оказалось с избытком.1 Когда я просмотрел в городской библиотеке свежие одесские и киевские газеты, понял - это весьма и весьма серьезно.

В "незалежной" Украине давно идут разговоры о том, что не все агрегаты Чернобыльской АЭС следует закрывать. В Одессе же вернулись к идее возобновить строительство раннее замороженного "собственного Чернобыля". Ссылаются при этом на опыт Франции: там атомные станции работают и ничего. Уверен - Одесская АЭС, если бы она была построена, оказалась бы опасней Чернобыльской - нечто вроде атомной бомбы замедленного действия. И это не только мое мнение - его высказывают почти все специалисты-атомщики. Что же касается опыта Франции, то, чуть изменив шутку времен перестройки, можно сказать: "Если для шведского капитализма в Украине не хватает шведов, то для сооружения и эксплуатации атомных станций там маловато французов". (Французами в Одессе называли евреев, а их-то там теперь - кот наплакал.)

История заложенной, но, к счастью, так и не построенной (пока?) Одесской атомной электростанции, коротко ОдАЭС, переплелась с моей собственной в решительный, отъездной, год моей жизни. Поэтому эти заметки могут оказаться весьма субъективными, личными. Хотя, выпускник МИСИ, я по первой специальности инженер строитель атомных электростанций.

Итак, вернусь в не столь далекое прошлое. Шел 1980 год. Схлынула эмиграционная волна 1979 года, и мне наконец сказали в ОВИРе, что я могу собирать документы на отъезд. Потребовалось свидетельство о рождении. А так как оригинал в семье пропал, пришлось обратиться в ЗАГС по месту рождения, то есть в Одессу. Одесса - город, где я родился и вырос. Там жили (но к тому времени умерли) мои родители. А покойный дед, старый большевик, даже считался "потемкинцем". Вместе с Емельяном Ярославским он, по совету Ленина, пытался взойти на борт мятежного "Потемкина" для ведения там пропаганды, но выстрелами с броненосца матросы отогнали лодку, на которой мой дед со товарищи пытались пробраться темной ночью на мятежный корабль. Матросы отнюдь не были настроены пробольшевистски, и неизвестно, что бы еще стало с Ярославским, и с дедом заодно, попади они на "Потемкин". (И мой отец, а значит, и я не появились бы на свет - вот вам и парадокс времени.) Звали моего деда Иосиф. Как и будущего вождя народов. Поэтому имя это уже в советские времена считалось приличным, почти русским. А вот сыновьям своим дед дал непривычные для русского уха еврейские имена - Мейлах и Шмуль.

Мейлах делал партийную карьеру, и его расстреляли, кажется, в 1937-м. А отец мой, беспартийный Шмуль, вызванный затем для допроса, никак не мог понять, почему его заставляют отказаться от родства с братом, и поехал строить канал Москва-Волга.

Помню, как вернувшись с войны инвалидом, он напевал лагерную песню:

Шлюз седьмой мы досрочно построим
И поедем строить Волго-Дон.

К счастью, Волго-Дон построили без него - его освободили по ежовской амнистии как инвалида. Узнав от друга-зека, что его, доходягу, хотят сбросить в строившийся канал Москва-Волга и засыпать живьем, отец отрубил себе топором палец, после чего его перевели на более легкую работу, на склад.

Пишу об этом потому, что ко времени моего рождения отец еще сидел, и записывать меня в ЗАГС поехал дед. Веря в светлое будущее и равенство всех наций в стране Советов, дед дал мне еврейское имя Шая. Так что вместе с отчеством получилось не совсем благозвучно - Шая Шмульевич. (Друзья говорили: "Хорошо, что он не назвал тебя Сруль...")

Читатель понимает, как далеко я мог уйти с таким именем в Союзе. Я бы не сумел окончить ВУЗ (а после МИСИ я окончил журфак МГУ), потому что с таким именем-отчеством меня бы не пустили туда и на порог.

И вот я приехал в родной город получать свое свидетельство о рождении. Одесситы хорошо знают мрачное здание ГорЗАГСа на главной улице города, Дерибасовской, неубранный, грязный двор. Мне он напоминал площадку у входа в Освенцим, где я побывал, к счастью, уже после войны, туристом. Настроение было хуже не придумаешь: пусть тот, кто легко уезжал навсегда из родного дома, бросит в меня камень. Но вот, выстояв длиннейшую очередь, я подошел к окошку, протянул туда паспорт, и толстая безразличная женщина раскрыла Книгу Записей Гражданских Состояний и нашла запись, сделанную в день моего рождения.

Рассмотрев имя в моем паспорте, она зло сказала:

- Посторонним личные документы не выдаем.

- Но это же я, я!

Она приблизила книгу ко мне, чтобы я получше рассмотрел запись. Там стояло - Харьковский Шая Шмульевич.

Что и говорить, для русского уха это было не совсем благозвучно, а для антисемита стало бы просто находкой. Дело в том, что моя беспартийная мама, уже не верившая в дедушкины идеалы, сумела через подругу в домоуправлении выписать мне новое свидетельство о рождении "взамен утерянного", откуда мое новое имя-отчество перекочевало ко мне в паспорт. При этом оригинал моего свидетельства о рождении таинственно исчез. И вот я выхожу из ЗАГСа, в городе детства, где я, оказывается, даже не родился...

Потом началась какая-то чертовщина. Мне предлагали официально сменить имя-отчество, так как оно, де, не было... приличным. (Был в кодексе Украины и такой закон.)2 Затем допрашивали с пристрастием, куда я дел Шаю Шмульевича, не убил ли его, дабы воспользоваться для выезда его именем и национальностью. (Хотя пятая графа в моем паспорте и так гласила: еврей.) В общем, доводили меня до состояния либо преступника, либо нечеловека, который в той стране не родился, а, значит, и не жил.

Я был убит горем. Сидел, запершись, в квартире своего одесского коллеги Эдвига Арзуняна, не отвечал на звонки. И вдруг Эдвиг подает мне трубку, которую я не мог не взять. Звонил профессор астрономии Владимир Платонович Цесевич, просил прийти к нему в больницу. Ему я не мог отказать. Для него я был просто Саша из 7-го "Б" 107-й школы, что на Льва Толстого, - любитель наблюдать звездное небо, подававший надежды. И когда, годы спустя, я приезжал к нему корреспондентом журнала "Вокруг света", он покачивал головой: мол, учился бы не журфаке в МГУ, а на физмате у него, в Одесском университете, человеком стал бы.

Я вначале не узнал профессора, так изменили его болезнь и годы.

- Саша, помоги сохранить нашу обсерваторию, - сказал он, тяжело дыша.

Значит, приглашал он меня не как несостоявшегося астронома, а как действующего журналиста, коим я, подав на выезд, уже не был. Но сказать ему об этом я не решился.

Спасти обсерваторию? Мне сразу вспомнилась она, в парке Шевченко. И я, семиклассник, "любитель", влюбленный без ума в Галю Краснянскую из соседней школы. И наблюдаю я не столько переменные звезды Дельты Волопаса, а ночное небо, отраженное в ее глазах. И нас, и любовь нашу стерегут два неимоверной величины пса - Альфа и Омега.

В памяти всплыли посвященные ей детские стихи: "А после, после мы на вокзале. Пальцы твои в своих все мучаю я. Главного все-таки мы не сказали. Что же, это, наверное, к лучшему". (Эх, Галя, Галя. Ведь живем по соседству, в Нью-Джерси. Но я так и не встретился с тобой, чтобы осталась в памяти одесская юность, любовь. Путешествие в прошлое чревато.)

- Обсерватория давно уже переехала в Маяки, на Днестр, - пробудил меня от воспоминаний профессор. - Все было бы хорошо, если бы там не строили атомную электростанцию. Это - угроза не только обсерватории, всему городу. Поезжай, посмотри. Возьми с собой вот это, - сказал он, давая мне пачку каких-то документов. - Опубликуй. Не сможешь - передай Сергею Образцову. (Образцов выступал тогда по телевидению с лекциями обо охране природы. - А.Х.)

Всю ночь мы с Эдвигом Арзуняном и женой его Валей (они уже давно живут в Нью-Йорке) просидели над бумагами. Это был отчет о совещании ученых, посвященный влиянию будущей Одесской АЭС на жизнь региона. О том, что ОдАЭС строилась, было известно: она была вписана в директивы очередного партсъезда. Но я не знал, что, будь она построена, страшная, атомная опасность нависла бы над всем северным Причерноморьем. У меня волосы встали дыбом. И было отчего. Как я упоминал, по первому образованию я инженер-строитель. Незадолго до окончания МИСИ, у нас ввели спецкурс "Атомные станции". Читал его генерал И.Шифрин из Военно-инженерной академии имени Куйбышева. Был он родом из Одессы и приводил этот город в качестве примера, где атомную станцию сооружать было бы весьма опасно. И к тому же незачем - Одесса не Крайний Север, куда "только самолетом можно долететь". По железной дороге и морскому пути туда легко и недорого завезти и уголь, и нефть для обычной тепловой электростанции. Да и газ туда шел по трубопроводу. Так что с точки зрения энергетика атомная станция Одессе не была нужна. К тому же город всегда нуждался больше не в энергии - в воде. Он не пил ее вдоволь еще со времен, когда там жил Пушкин и писал об этом в "Eвгении Онегине". А в наше время? Возможно, читатель помнит фильм "Жажда", как умирал город, когда немцы, захватив единственный тогда (да и сейчас) источник водоснабжения в Беляевке на Днестре, оставил население без воды. Теперь это с большим успехом мог бы сделать строившийся атомный монстр, если бы он дал ток.

А что создатели станции, они этого не знали? Да нет, просто они ложно (или наивно?) предполагали, что днестровская вода, пройдя через атомное чрево и очистку, осталась бы пригодной как для полива, так и для питья! Ну, а если случится авария (как произошло впоследствии в Чернобыле)? Или же произойдет взрыв, то ли в случае войны, то ли из-за безалаберности или диверсии? Но подобные предположения просто не принимались в расчет.

Но что мог сделать я, отъезжант? Как мог отвести беду и от Гали, и от Раи и Лили, моих сестер, от друзей-одесситов, от родного города? Не мог же я просто отмахнуться от всего этого - не мое, мол, дело.

А ехать на место строительства АЭС было рискованно - по дороге у меня мог вырасти "хвост". Да и на чем? Машины у меня не было, взять ее было не у кого. Неужели просить об этом Арзунянов, моих хозяев, подвергать их опасности? Но Эдвиг и Валя все поняли и готовы были рисковать, если это поможет как-то обезопасить наш город.

Эдвиг сказал: "Я давно хотел съездить в Молдавию, там, говорят, в сельских лавках есть еще ценные книги. Ну, а по дороге заедем на обсерваторию в Маяки, у Беляевки. Там, кажется, строят Одесскую АЭС? Согласен?" Как говорят в Одессе, "или". Он еще спрашивал?

И утром мы втроем отправились в обсерваторию. За нами сразу увязались две машины, но они почему-то нам не мешали. То ли обсерватория и котлован АЭС не считались закрытыми объектами, то ли у них просто не было соответствующих указаний.

Приехав в Маяки, мы вместе с астрономами поехали к месту, где копали котлован будущей АЭС. Постояли молча, понимая, чем этом грозит Одессе. А потом, по возвращении в Москву, меня мучили кошмары. Снился один и тот же сон: я брожу по улицам вымершей, опустевшей Одессы. Всюду валяются трупы. Живой в городе лишь я один - все остальные стали жертвой атомного взрыва.

Читатель, знающий американское кино, решит, что я был под впечатлением фильма "На берегу" (с Грегори Пеком в главной роли). Весь мир, кроме Австралии, погиб в атомной войне, и моряк с американской подлодки, пришедшей из Австралии, ходит по улицам безлюдного Сан-Франциско. Но в то время я этого фильма не видал, и мои кошмары были вызваны поездкой в Маяки. Теперь я знаю, что там сооружали АЭС Чернобыльского типа. И этот, одесский Чернобыль, мог оказаться опаснее. Но как удалось создать, утвердить и начать осуществлять столь опасный проект?

У тех, кто стремился построить Одесскую АЭС, был, видимо, план: любой ценой утвердить проект на самом верху, чтобы его включили в директивы съезда партии. И для этого все средства были хороши. Сначала было предложено строить станцию не на материке, а в Черном море, на острове Змеином. Воды для охлаждения реактора там достаточно, но она морская, а, значит, соль оседала бы внутри системы охлаждения, и, чтобы этого не произошло, ее пришлось бы предварительно обессоливать. Правда, один только раз: предлагалось создать на станции замкнутый цикл - однажды опресненная вода будет, де, совершать кругооборот внутри реактора, отдавая тепло в окружающую среду.

Проект с инженерной точки зрения безграмотный - вечных кругооборотов просто не бывает, разве что - в природе. Но кто в правительстве разбирался в этих вопросах? Главное было создать впечатление, что станция не будет загрязнять море. На пути проекта было ещё одно, казалось, непреодолимое препятствие. Остров Змеиный - хозяйство пограничных войск, то есть КГБ. Разве могла они согласиться, чтобы на ее, совсем небольшом, острове разместилась атомная электростанция? И вдруг, совершенно неожиданно, комитетчики согласились. Не потому ли, что им с самого начала было ясно - проект станции на острове это так, для отвода глаз?

Так ОдАЭС вошла в директивы съезда партии. Проектанты смотрели далеко вперед, назвав её Одесской, а не Змеиной (хотя второе название больше подошло бы ей ввиду ее потенциальной зловредности).

Были со стороны специалистов и голоса протеста: они говорили, что появление АЭС означало бы биологическую гибель всего региона и медленную смерть от радиоактивного отравления жителей Одессы (которая могла быть, увы, ускорена в случае аварии).

Я уезжал из Одессы, спрятав в портфель материалы совещания по строительству ОдАЭС. Мнения специалистов (а среди них был и президент академии наук Украины Б.Патон) были резко отрицательные - станцию строить ни к чему и опасно. Я не знал тогда, что после совещания специалистов вызвали "наверх" и заставили "заключения отозвать", то есть от них отказаться. Как говорится, у нас было мнение, но теперь мы с ним не согласны.

Полученные в Одессе документы, до их отзыва, были в моих руках как бы бомбой замедленного действия. Найдут - припишут атомный шпионаж.3 И поеду я не на Запад - на Восток. Хотя с Западом было еще все далеко неясно. ОВИР не принимал мои документы без свидетельства о рождении. А копию его ЗАГС мог выдать в руки одному лишь Шае Шмульевичу, которого я, как намекали, убил.

В то время я подружился с работавшими в Москве французами. Один из них, Франсуа Симонэ, мой коллега-эсперантист, преподавал свой родной язык в МГУ и помогал переправлять во Францию мои книги и рукописи. Делали это так. Вместе с живущим ныне в Вашингтоне писателем Семеном Резником снимали рукописи на пленку и клали негативы в конверты, которые я передавал Франсуа, а он уже пересылал их через посольство Франции. Конспиративной явкой была комната Франсуа в общежитии. Переговаривались записками, которые тут же сжигали, так что пожарники могли ворваться в комнату в любую минуту.

Передавая негативы документов ОдАЭС, я объяснил их важность. Попасть в руки КГБ они ни в коем случае не должны. Франсуа переслал их по адресу в Париж, где они легли, увы, мертвым грузом - без моего участия их никто публиковать бы не стал. Оставалось позаботиться об оригиналах.

Я пришел к Сергею Образцову в Театр кукол. Услышав, что речь идет об Одесской АЭС, он браться за это дело наотрез отказался. И бумаг не взял. Выйдя из театра, я заметил "хвост". Доехал до редакции "Литгазеты" на Цветном бульваре и, войдя к Аграновичу, знакомому мне завотделом, бросил, оставляя папку с бумагами, как бы между прочим:

- Я, старик, был в командировке в Одессе. Привез кое-что. Посмотри на досуге. Может, получится статья.

Агранович кивнул. Я вышел из редакции уже без опасного груза. Ясно было, что здесь в Союзе на публикацию надежды не было. А там, за рубежом? Туда еще нужно было доехать. Если труп убитого мной Шаи Шмульевича, то есть меня самого, не перекроет мне дорогу.

Выручить меня могли лишь мои иностранные друзья. Франсуа достал мне пропуск в кинозал Французского посольства. У входа стояли милиционеры, проверяли пропуска. Но пускали. Знали, что я дружу не только с Франсуа, но и с некоторыми из работников посольства. И не только этого - был у меня еще один приятель, тоже эсперантист, в Шведском посольстве. Это могло быть и защитой, и предлогом для ареста.

Во время кино знакомый работник Французского посольства наклонился ко мне сзади и прошептал на ухо, что за мной следят из-за каких-то атомных документов. Мне стало здорово не по себе.

- Это опасно. Пора уезжать, а то так запутают - не расхлебаешь.

- Да я всей душой. Вот и с женой развелся. Но в ОВИРе документов не принимают.

И рассказал ему историю с Шаей Шмульевичем. Она вызвала у него приступ смеха.

- Ты уж извини меня. В самом деле смешно. Убил самого себя. И в то же время жив. А с документами поможем.

Вскоре я получил из Франции сразу три письма. Одно - приглашение от профессора Мишеля Дук Гониназа, знакомого мне по учебе в МГУ и движению эсперантистов, поработать у него на кафедре славянских языков в Университете Прованса. Другое - от жившей в Париже семьи покойного профессора С.С.Чахотина - приехать во Францию для работы над книгой об этом ученом. И третье... от одного раввина в Париже с официальным разъяснением, что Шая Шмульевич переводится на русский как Александр Самойлович.

Так я был спасен. Письма эти я предъявил куда надо и почувствовал, что отношение ко мне изменилось к лучшему. Но чего-то для получения разрешения на выезд все же не хватало - кто-то продолжал охотиться за одесскими документами. Ведь они были для служебного пользования, да и чертежи, приложенные к ним, считались секретными.

В следующий раз меня все же взяли при входе в посольство Франции. Отобрали бумаги, составили акт. А когда затем вызвали на Лубянку, майор ругался последними словами. Но не только в мой адрес. Забрали у меня эсперантский перевод романа "Как закалялась сталь", сделанный неким Цинем из Риги. А их переводчик перевел его обратно на русский и даже получил гонорар. Я стал было объяснять, что мне нравится эта книга. Но майор заорал:

- Tы мне ваньку не валяй. Скажи лучше, куда спрятал одесские документы.

- Передал в "Литгазету", Аграновичу.

Когда их забрали у перетрусившего Аграновича, майор сказал, что вопрос о моем выезде решен положительно, и советовал уезжать побыстрее. Я не сразу понял - почему. Но прибыв в Вену, услышал, что в Польше ввели военное положение.

Уже в Вене получил номер парижской газеты "Ле Монд", где сообщалось, что журналист А.Харьковский выезжает на постоянное жительство во Францию. Так друзья пытались спасти меня от преследований в Союзе: Франция считалась там дружественной державой. Газета вышла в день моего отъезда, 15 декабря 1981 года. Хорошо, что она не попала в КГБ, пока я был еще в Шереметьево.

Помню встречу ночью в венском аэропорту. Меня ожидали представители ХИАСа и Сохнута, а также австрийские эсперантисты. Видя мою растерянность, полицейский положил мне руку на плечо и сказал: "Ду ист а фрайер мен". Так я стал свободным человеком.

Я уехал к друзьям. Затем, еще до Америки, путешествовал по Италии, съездил в Израиль. Несколько раз выступал по радио об Одесской АЭС. Опубликовал одесские документы в "Ле Монд". И строительство станции, к радости, не только моей, надеюсь, заморозили. Неужели моя деятельность как-то сказалась, произвела эффект? Узнаю, когда (и если) откроют архивы.

Я вспомнил эту историю, так как тень Чернобыля вновь нависла над Одессой. Не хочется верить, что власти города потеряли разум. Ведь остались там настоящие одесситы, которые не дадут сожрать себя атомному монстру. Правда, многие из моих земляков живут уже по эту сторону границы. Обе сестры, как и Галя, и Арзуняны и Резник, о которых я упоминал выше, живут в США. Жаль покойного дядю Мойшу. Провожая меня, он заплакал:

- Возьми меня с собой.

- Но, дядя, тебе ведь 80 лет. Сколько тебе вообще осталось жить? - сморозил я.

- Знаешь притчу о еврее, который всю жизнь хотел уйти от нелюбимой жены? Каждый раз, когда он просил рабая о разводе, тот находил причину отказать. То дочь родилась, то она выходит замуж. Глубоким стариком он повторил просьбу. И рабай сказал ему то же, что ты мне сейчас. А я тебе отвечу: "Хочу прожить без советской власти на свободе хоть месяц, хоть день".

Дядя Мойша умер давно. Но в Одессе осталось еще много хороших людей, которые хотели бы жить на свободе, а если не удастся - не умереть от атомной радиации.

...Решение о строительстве Одесской АЭС, к счастью, еще не принято. Но уже наступила зима, и город дрожит от холода, погружаясь в темноту. Неужели ее все же начнут строить.

Кто же отапливает город, подложив под нее атомную бомбу?


1 После выхода из Союза положение с топливом на Украине критическое: нефть и газ шли в основном из России, но теперь они так подорожали, что экспортеру стало выгодней продавать их лишь за твердую валюту. А у Украины не хватает ни валюты, ни нефти. В декабре 1998 года, когда я пишу статью, объявили, что Россия прекращает поставку газа Украине.  Назад

2 История с еврейскими именами характерна не только для России. Так, известный американский кинорежиссер Стивен Спилберг играл как-то в бейсбол, а бабушка позвала его "Шмилек, Шмилек!" (Так моя бабушка звала моего папу.) Спилберг обернулся, словно это было не его еврейское имя, и удивленно спросил: "А кто здесь Шмилек?" Впоследствии он глубоко осознал свое еврейство и поставил замечательный фильм "Список Шиндлера".  Назад

3 В 1997 году "Литературная Россия" опубликовала статью некоего Христофорова, бывшего сотрудника КГБ. В закрытом для иностранцев Семипалатинске он создал группу эсперантистов, наладил их переписку с заграницей, чтобы подготовить процесс об "атомных шпионах-эсперантистах", хотя никаких секретов они не передавали. Но Семипалатинском Христофоров не ограничился. В его список входил и я, передавший за рубеж через посольство Франции в Москве акт экспертизы Одесской АЭС.  Назад


Содержание номера Архив Главная страница