[an error occurred while processing this directive]

Список выпусков Содержание выпуска

И.Грекова и А.Галич в моей жизни

ИЗРАИЛЬ ГУТЧИН (Бетесда, Мериленд)

Осенью 1947 года я поступил в военно-воздушную Академию имени Жуковского. Нас было 120 человек, в основном участники войны, офицеры, которые приобрели боевой опыт и теперь решили поднабраться теории.

Курс теории вероятностей читала еще молодая, интересная женщина Елена Сергеевна Вентцель. На страницах Большой Советской энциклопедии ее муж, генерал Д.А.Вентцель, значился автором унитарного, единого для всех видов, стрелкового оружия.

Я имел привычку на лекциях иногда читать художественную литературу. И Елена Сергеевна не однажды поднимала меня со словами: "Капитан, не спите!" А я не спал - читал, наклонившись к книге. Она меня заприметила. И на первом же экзамене начала спрашивать "с пристрастием", гоняла по всему материалу! Наконец, сказала: "Вы заработали четверку, но если хотите получить пять, то решите еще одну трудную задачу". Я ответил, что "четырех" мне за глаза достаточно - я устал. Ко мне подошел начальник курса и уговорил выйти отдохнуть на пятнадцать минут и снова приняться за задачу. Когда спустя почти два часа задача была решена, полковник Чехардин (помощник Елены Сергеевны) сказал, что она решена неверно. Я махнул рукой и встал, чтобы уйти, но в этот момент подошла Елена Сергеевна и сказала, что я решил задачу правильно, поздравила меня с пятеркой.

С этого дня началась наша дружба.

Спустя много лет я получил от Елены Сергеевны "Курс теории вероятностей" с надписью: "Глубокоуважаемому Израилю Борисовичу Гутчину, бывшему ученику, а теперь, скорее, учителю Е.Вентцель, 21.12.69". В эти же годы Елена Сергеевна помимо специальной литературы начала публиковать литературу художественную.

Первая ее повесть "За проходной" была опубликована в 1962 году в журнале "Новый мир". Она решила, что не годится подписывать художественное произведение своей фамилией. И пришло ей в голову подписывать их "Игрек". Но так как подобных псевдонимов до сих пор не встречалось, то она после буквы "И" поставила точку, и получился псевдоним И.Грекова. Позже, когда испанскому издательству, переиздававшему ее повести, понадобилось расшифровать имя, она не ответила на телеграмму. Спустя какое-то время ей прислали книжку, на которой было написано "Ирина Грекова". Так это новое имя закрепилось за ней.

Между тем повестью "За проходной" заинтересовался небезызвестный Александр Галич.

С творчеством Галича я столкнулся в начале 60-х годов, когда у меня на работе неожиданно зазвонил телефон, и Евгений Евтушенко (с которым я подружился на даче в Гульрипши, под Сухуми, в середине 1962 г.) сказал: "Израиль Борисович, приезжайте как можно скорее, у меня из ряда вон выходящие песни". Время было сложное. Евтушенко преследовали - только что вышел в "Комсомольской правде" двойной подвал "Куда ведет хлестаковщина". Ругали ругательски Евтушенко за издание в Париже творческой автобиографии, на которую у Евтушенко был подписан в Москве в "Международной книге" договор. Но договор-то был заключен, а "на поверку" рукопись не поступила, и, следовательно, была "крамольной".

Хотя я работал в совершенно "закрытом" учреждении, однако взялся через знакомую машинистку размножить десять экземпляров "Автобиографии". Удивляюсь сейчас своей тогдашней "храбрости".

Песни Галича, которые я услышал у Евгения Александровича, оказались поразительными: "Физики", "Леночка", "Облака", "Старательский вальсок", "Больничная цыганочка".

Евгений Александрович был у автора песен и записал их на миниатюрный магнитофон.

Много позже Елена Сергеевна Вентцель пригласила меня к себе. У нее оказался Александр Галич, с которым она меня и познакомила. Выяснилось, что они совместно закончили недавно пьесу "Будни и праздники" по рассказу Елены Сергеевны "За проходной". У них потребовали отзывы двух-трех известных ученых. Меня попросили добыть эти отзывы. Александр Аркадьевич в тот вечер спел только что сочиненную им песню "Баллада о прибавочной стоимости".

В 1987 году Елена Сергеевна вспоминала: "Я не драматург. Все, что было драматургического, было галичевское, а не мое. Я стесняюсь несколько, но когда говорю, что это была великолепная пьеса, то отношу это только за счет Галича, у меня был рассказ и не больше".

Я достал отзывы ученых, и пьеса с успехом пошла во МХАТе. (Я получил книгу с надписью: "Глубокоуважаемому ходатаю по моим делам, самоотверженно принявшему на себя гнев второго витка И.Грекова, 17.3.66".) Я вывез с собой еще несколько автографов на книгах И.Грековой. Вот они:

"Дорогому Израилю Борисовичу Гутчину - книжка, написанная под углом зрения "А зачем это все надо?" Е.Вентцель".

"Дорогому соратнику И.Б.Гутчину (по многим битвам) - с глубоким уважением за его морозоустойчивость И.Грекова".

"Дорогому Израилю Борисовичу Гутчину на память о "битвах", где вместе рубились они (мы)" И.Грекова.)

Но пьеса "Будни и праздники", несмотря на шумный успех, шла в театре только полгода, сезон 1967-68 годов. Елена Сергеевна вспоминала: "У меня такое впечатление, как будто убили живого человека, когда сняли эту пьесу".

На вечере памяти Галича в 1988 году его школьный друг, Владимир Борисович Соколовский, вспоминал: "В 1986 году в Новосибирске был проведен первый концерт тогдашних бардов. Пригласили на него и Галича. В газете "Вечерний Новосибирск" за 18 октября 1968 года появилась большая статья Мейсака "Встреча с бардами". В ней говорилось: "Они вышли на сцену, неопрятно одетые, в нечищенных ботинках, и в антракте одного лохматого спросили: "Ты что, парень, в медведи ударился?" - "Нет, это протест", - тряхнул тот нечесанной головой".

И дальше идет разнос в худших традициях тех лет: и прямая ложь, и демагогия. Центральной фигурой на этом концерте был признан Галич.

"Кто это раскланивается на сцене? Он заметно отличается от молодых. Ему вроде пятьдесят. С чего бы без пяти минут дедушке выступать вместе с мальчишками? "Галич, Галич", - шепчут в зале. Галич - автор великолепной пьесы "Вас вызывает Таймыр", автор прекрасного сценария "Верные друзья", некогда весьма интересный журналист. Трудно поверить, но именно этот вполне взрослый человек кривляется, нарочно искажая русский язык. Факт остается фактом. Член Союза писателей СССР Галич поет от лица идиотов".

Он все имел, но он все потерял.

Галича исключили отовсюду: из Союза писателей, из Союза кинематографистов, расторгли все договора на книги, которые у него должны были выйти.

Как несправедливо звучат слова Юрия Нагибина в его книге, вышедшей в 1995 году: "Он был пижон, внешний человек с блеском и обаянием, актер до мозга костей, эстрадник, а сыграть ему пришлось почти что короля Лира - предательство близких, гонения, изгнание... И получил славу, успех, деньги, репутацию печальника за страждущий народ, смелого борца, да и весь мир в придачу. Народа он не знал и не любил. Его вынесло наверх неутоленное тщеславие. Если бы ему повезло с театром... он плевал бы с высокой горы на всякие свободолюбивые затеи... Он запел от тщеславной обиды, а выпелся в мировые менестрели".

Трудно сказать, чего тут больше - зависти или слепого сочинительства.

Но вернемся к конкурсу бардов. Замечательной оценкой творчества Галича прозвучали слова: "Глубокоуважаемый Александр Аркадьевич! Картинная галерея Новосибирского отделения Академии наук награждает вас почетной грамотой и специальным призом... Лишь немногие деятели советской культуры смогли перешагнуть по другую сторону баррикад, и нам радостно сознавать, что вы - один из них... Ваше творчество вызвано крахом иллюзий в обстановке мародерства и идейного распада культуры... В нашем паучьем затишье ваш искренний активный протест против уродливого мира лжи путем обличения и сатирического бичевания действительности символичен. Мы восхищаемся не только вашим талантом, но и вашим мужеством. Директор картинной галереи".

В обыденной жизни я довольно часто встречался с Александром Аркадьевичем. Вначале на вечерах у Ольги Всеволодовны Ивинской. На них бывали дочь Ольги Всеволодовны - Ирина, Константин Богатырев, адвокат Косачевский - иногда и кто-нибудь еще.

Александр Аркадьевич пел свои песни. Для этого ему нужно было одну рюмку (водки, разумеется). После нее он пел особенно выразительно и легко. А вот после второй - темп становился замедленным, голос звучал глухо, паузы оказывались затянутыми и частыми.

Я записывал Галича на магнитофон. Писать было трудно: то он пел очень громко, то временами, переходил на шепот. Но все эти записи сейчас со мной в Америке, и мы с женой их часто слушаем.

А потом Галича начали серьезно преследовать, он заболел, да так серьезно, что для ухода за ним понадобилась сиделка. Эту обязанность взяла на себя О.В.Ивинская. Вскоре Галич уехал как бы на "два года" за границу. А оказалось - навсегда...

***

Я уже упоминал о школьном приятеле Александра Аркадьевича - Владимире Борисовиче Соколовском. В 70-х годах мы с ним вместе работали и были весьма дружны.

Елена Сергеевна Вентцель в 1967 году, опять же в "Новом мире", опубликовала свою замечательную повесть "На испытаниях". В этой повести даны точные портреты ее мужа - генерала Дмитрия Александровича Вентцеля (генерал Сиверс) и полковника Соколовского (майор Скворцов).

Так вот, более точно и законченно написать было эти портреты просто невозможно. Вот, например, майор Скворцов: "...высокий, загорелый офицер в полевой форме, узко перехваченный в поясе ремнем быстрым озабоченным шагом переходил с места на место и казался поэтому находящимся сразу везде". Как будто видишь этого высокого офицера всегда в полевой форме и всегда с обязательным небольшим чемоданчиком в руках. "Легкий, бодрый, ничего лишнего; в чемоданчике эспандер, трусы и бритва, а главное - здоров".

Родители Владимира Борисовича жили в перенаселенной коммунальной квартире. Он посещал их, приносил продукты, лекарства. Однажды его вызвали в КГБ и предложили открыть свой чемоданчик. Он, не без удивления, это сделал... Оказалось, что соседка родителей проявила "бдительность": написала в КГБ, что в чемоданчике он, "вероятнее всего", носит яды для отравления источников воды (дело было в конце 1952 года)...

Несмотря на свою "солдафонскую" внешность, Владимир Борисович был глубоко и серьезно начитанным человеком.

За полтора года до моего отъезда Владимир Борисович, проболев с полгода, позвонил как-то под вечер и заметил, что надо бы "заняться здоровьем по-настоящему". В тот же вечер он набросил плащ-палатку и сказал жене, что хочет в одиночку прогуляться по свежему воздуху. Домой он не вернулся. Дочь в третьем часу ночи нашла его в пустынной аллее ближайшего парка. Владимир Соколовский застрелился...

***

Мое знакомство с генералом Дмитрием Александровичем Вентцелем, мужем Елены Сергеевны, произошло почти в начале моей учебы в Академии. Предварительно закончив три курса университета, я был горд этим и на контрольный работе по теории приближенных вычислений по-быстрому решил все три варианта задач. Каково же было мое удивление, когда я, получив свою контрольную работу, прочитал: "Развратный у вас почерк, капитан! Ставлю за это четверку. Д.Вентцель".

В дальнейшем я понял, что в этом человеке объединились разум, четкость, ирония. Немолодой, сухощавый, среднего роста. Лекции он читал так: в самом начале за что-нибудь "зацеплялся" и начинал рассказывать разные правдоподобные истории. Перед звонком говорил: "Материал лекции прочтете в моей книге на такой-то странице". Однажды "зацепился" за младшего лейтенанта Левицкого, который что-то читал, и спросил: "Что вы читаете?" "Далеко от Москвы" Ажаева", - ответил Левицкий. "И охота вам читать всякую чушь! Вот я взялся читать телефонную книгу и вычитал фамилию зубного врача Гитлер-Зубкова!"

По этому случаю назначили разбирательство на кафедре, начальником которой был сам Вентцель, а парторгом - его бородатый заместитель. О том, что происходило на заседании, мы узнали от нашего представителя на кафедре майора Шубина (который в силу своей рассеянности однажды, получая очередной том Ленина, расписался: "В.Ленин").

Так вот, кафедра собралась в полном составе, и с ними Шубин. Наконец является Вентцель. Что-то напевая себе под нос, он садится с независимым видом и ест шоколадку, которую принес с собой. Парторг начинает: "Вот, говорят, Дмитрий Александрович, что вы во время лекции допустили фразу "Гитлер-Зубкова"... Тут Дмитрий Александрович улыбается и говорит: "А что вы думаете, я действительно в телефонной книге нашел Гитлер-Зубкову?..." На этом обсуждение закончилось.

Елена Сергеевна о таких "фокусах" писала: "Ничего не боится. И как это ему с рук сходит? Другому за десятую долю..." И тут же отвечает: "Вот Вы говорите, ничего не боится... А может быть, он тоже боится где-то внутри, но не позволяет себе, - понимаете?" И в другом месте поясняет национальность генерала Сиверса, фамилию которого выбрала по аналогии с Вентцелем: "Я российский дворянин, - надменно отвечал Сиверс, - предки мои проливали кровь за Российскую империю, а я за Российскую Федеративную. Как-нибудь мы с Россией разберемся, русский я или нет".

Едва только появилась в 1967 году повесть "На испытаниях" в "Новом мире", как для Елены Сергеевны поистине начались большие испытания. Шесть органов печати, в том числе "Огонек", "Литературка" и другие, как по команде, набросились на нее. Здесь были и "низкий художественный уровень", и "клевета на советских воинов", и "искажение устоявшихся национальных отношений". (Елена Сергеевна взяла реального еврея-генерала, бывшего заместителя главкома ВВС по тылу, который был вынужден уехать из Москвы на Сахалин, а затем в поселок Владимировку, между Волгоградом и Астраханью, и вывела его под именем генерала Гиндина.)

Уже более года она была членом Союза писателей СССР. Попросила защиты у писательского собрания. Между тем в Академии им.Жуковского собрали общее партийное собрание и вынесли решение: считать "На испытаниях" вещью художественно слабой и идейно порочной.

На собрание писателей пришло 60-70 писателей и 6 начальников политических кафедр Академии плюс начальник политотдела Владимирского полигона.

Обсуждение явно поддерживало Елену Сергеевну. Выступали А.Борщаговский, В.Соколовский, К.Чуковский. Мне тоже пришлось выступить. Резким диссонансом прозвучали критические выпады заведующих политическими кафедрами Академии. Постановили: полагать произведение "На испытаниях" написанным на высоком художественном и идейно-политическом уровне. Стенограмма заседания заняла 240 страниц.

Тем временем подошел срок на профессорское звание Елены Сергеевны. Подготовлено все было славно: каждому члену Совета сказали, что его долг - голосовать против. Но говорят, что когда подсчитали голоса Ученого совета, то было 50 - за Е.С.Вентцель и только один - против.

Только тогда Елена Сергеевна подала заявление начальнику Академии и в копии главкому ВВС: "Учитывая распределение сил, которое сложилось в результате моего голосования, прошу меня из Академии уволить". Она пошла работать профессором Транспортного института. На кафедру прикладной математики.

***

Пятью годами ранее Елена Сергеевна написала едва ли не главнейший труд своей жизни - роман "Свежо предание". К нему - такое пояснение автора: "Все газетные цитаты, приведенные в книге, подлинные. Москва, 1962 г.". И, добавим еще, автор - русский. Эти два факта во многом определили настроение и отношение читателя к произведению.

Впервые о романе я услышал от Евгения Евтушенко. Он попросил взять у Елены Сергеевны рукопись романа. Не долго думая, я сказал: "Евтушенко хочет прочесть ваш роман". "Евтушенко не дам, он может разболтать о романе повсюду", - ответила Елена Сергеевна. Я промолчал и не сказал Евгению Александровичу ни слова.

Однако вскоре академик А.И.Берг (я был в то время членом Совета по кибернетике) отдал мне на рецензию рукопись писателя Григория Свирского. Я познакомился со Свирским и отрецензировал рукопись его романа "Государственный экзамен". Тема - евреи, университет, кибернетика.

Я как-то сказал Елене Сергеевне об этом романе. Она тут же загорелась. "Достаньте мне этот роман, а я дам вам и мой".

Как только обмен состоялся, я прочитал ее рукопись и был оглушен. Эпопея целой жизни в крохотном объеме (впоследствии оказалось - 207 типографских страниц), дружбы двух юношей - еврея и русского, двух характеров, две трагические судьбы в "условиях мира и социализма". Я не выдержал: сел за магнитофон и весь роман начитал на пленку. Разумеется, я не доверил эту пленку никому, кроме жены и дочери. Она была всегда со мной.

Елена Сергеевна отдала рукопись Твардовскому в "Новый мир". Он пришел в восторг, но сказал, что ни сейчас (в 1962 г.), ни в обозримом будущем роман этот увидеть свет не может. Александр Трифонович как в воду глядел. Чего только не издали: и Солженицына, и Копелева, и Гинзбург, и Шаламова, и, конечно, Шафаревича. Поостереглись только издать роман Грековой "Свежо предание".

Роман издан в Соединенных Штатах Америки (И.Грекова. Свежо предание. - "Эрмитаж", 1995).

Да, рукописи не горят. Только бывает, что через тридцать три года пробиваются они наружу, к свету...

Список выпусков Содержание выпуска

[an error occurred while processing this directive]