[an error occurred while processing this directive]

Список выпусков Содержание выпуска

ЯШКИНА ТРУБА

НАУМ ЦИПИС (Германия)

Уже светало, но была еще ночь, и всем полагалось спать. Но всеобщие неумолимые законы бытия не всегда действительны для Замостья. В четыре часа утра над этой частью города запела труба.

Хорошие легкие были у трубача. Легко взял он серебряную нить, которая, звеня и переливаясь, повисла над домами и садами. Нехитрая мелодия, нарушая временную связь, звучала вся разом - рождалась, жила и умирала одновременно.

На перекрестке улиц Ленинградской и Красных Курсантов, на башне подбитого танка, стоял мальчишка лет восьми-девяти. Запрокинув голову в летчицком шлеме к светлеющему небу , он трубил...

Когда наши освобождали город, танк первым ворвался на Замостье, был подбит и надолго остался стоять здесь, на перекрестке, видимый из окон нашего дома, холодный и пустой, с черной дырой в левой скуле башни.

Первым в него забрался Яшка и, не пропустив ни одного рычага, ни одной педали, конечно же, "произвел выстрел боевым снарядом из башенного орудия", как сказал старший военного патруля, когда привел Яшку за ухо в комендатуру. А виноват Яшка был в том, что от рождения обладал непомерным даже для замостянского пацана любопытством. Откуда было ему знать, что в стволе сидит готовый к смертельному полету снаряд? Хорошо, что снаряд улетел в поле за хлебозаводом... В комендатуре, узнав Яшкину биографию, военные власти накормили его трофейным шоколадом и, сунув в каждую руку по банке тушенки, отпустили домой.

Танк с тех пор прозвали Яшкиным. И это он, Яшка, стоял сейчас на башне и, подняв голову, отведя, словно в полете, свободную руку, трубил в свою трубу.

Кто же такой Яшка, спросите вы. И я отвечу.

Ему было девять лет, когда пришел День Победы. Следовательно, когда началась война, ему было всего пять, а не пятнадцать-шестнадцать, а то война могла бы кончиться на один -два дня раньше, будь Яшка чуть постарше. Такое смелое предположение про кого-нибудь другого было бы верным диагностическим признаком психического расстройства. Но то, если бы речь шла не о Яшке.

Ну, посудите сами, кто другой мог среди бела дня забраться на чердак генеральшиного дома (жила в нем Тоська, любовница немецкого генерала) и бросить оттуда "лимонку" в кузов грузовика с фашистскими автоматчиками? Немцы уходили из города и остановились у колонки попить. Грузовик поехал уже не на передовую, а на кладбище. Я был рядом с Яшкой в эти минуты и могу засвидетельствовать, что он бросил "лимонку" не сразу, а, выдернув чеку, посчитал до двух.

Когда внизу рвануло, он так весело засмеялся, как может смеяться восьмилетний ребенок с чистой душой. Но надо бы вам еще знать, что у него на фронте убили отца и брата, а мать, тетю Басю, немцы закопали живьем на окраине Винницы вместе с тысячами живых людей. Самого Яшку и сестру его Маню прятала у себя в погребе Петькина мама, тетя Маруся Килимчук. Так что, гробанув десяток фрицев, Яшка мог весело смеяться.

Но в той же степени, в какой была немцам везуха от Яшкина малолетства, невезение коснулось жителей Замостья. Немцы после войны стали военнопленными и, естественно, охранялись законом. А вскоре, аккуратно, как они это умеют, словно для себя построив на Замостье несколько многоэтажных зданий, вообще уехали "нах фатерланд". А куда от Яшки могли уехать замостянцы?

Хорошо еще, что он все же осознал, что война окончилась, и разоружился: добровольно сдал дяде Пете-водопроводчику ящик гранат и несколько единиц стрелкового оружия. Ну, скажем, не совсем добровольно, но сдал. Так что человеческих жертв по Яшкиной вине не было. Зато сады после него стояли голые, как после градобоя, а огороды выглядели, как будто они подверглись набегу стаи обезьян. Оправданием, может, слабым, а может, и нет, служило Яшке то, что и сады, и огороды, которые он избирал (случайно или нет?), как правило, располагались за высокими, плотными, свежевыкрашенными заборами, откуда слышалось холодное длинное позвякивание цепей и львиный придушенный рык волкодавов.

Дядя Петя был убежден, что "у той дэнь" Яшкин папа поймал Яшкину маму в зарослях густой старой крапивы: "От там и зроблэный, Яшка".

- Щоб ты впав з крыши! - в запале последнего гнева желала ему тетя Маруся, и Яшка мгновенно взлетал на крышу нашей двухэтажки и садился на краю, свесив ноги.

И тетя Маруся, в ужасе закрыв глаза руками, умоляла его "тыхэсэнько злизты".

- А вареника дадите?

- Дам два!..

- Щоб тэбэ роздавыла машина! - кричала тетя Мотя.

Яшка в одну секунду оказывался распростертым на проезжей части улицы Ленинградской.

- Встань, холера, трясця твоий матэри! - увидев далеко еще погромыхивающий на колдобинах "студебеккер", хваталась за сердце тетя Мотя.

- У меня ж нема мамы, вы же знаете, - лежа, повернув голову к тете Моте, говорил Яшка. - А шо у вас на обед?

- Покормлю! Щоб ты нэ дийшов до столу!..

Даже взрослые мужчины предпочитали не связываться с Яшкой.

Однажды дядя Коля-чечеточник нахально взял из нашей общей голубятни лучшую пару турманов, заявив, что мы их у него украли. Он нарушил закон: наши голуби посадили его турманов, и они по всем правилам, с того момента, как вошли в голубятню, были нашей собственностью. Ночью Яшка взорвал под окном дяди Коли мину. Заодно с дяди Колиным на той стороне дома все окна остались без стекол...

Яшка был сиротой и принадлежал всему нашему дому, хотя и жил у тети, маминой сестры, такой бедной, что слово это, сказанное о ней, полностью себя исчерпывало, а она кормила и одевала еще и Маню, Яшкину сестру.

Земля держится на трех китах, думали люди и ошибались: она держит сама себя. Так и Яшка. Никто не знал, где он добывает одежду и пропитание (о том, что подразумевалось под этими понятиями, говорить не приходится).

Бывало, ему давали одежду. Иногда даже мало ношенную.

Однажды дядя Петя подарил ему летчицкий шлем - кожаный, на меху, мечта каждого из нас. История шлема проста, как история любой счастливой мечты.

У дяди Пети был сарай, от погреба до крыши набитый железом. Здесь имелось все. От анкера наручных часов до карданного вала тяжелого грузовика (мотор в целом - само собой). На полках и жердях стоял, лежал, висел ассортимент немыслимого размаха. Хватало и неметаллических отделов: конского снаряжения, домашней утвари, пеньковых изделий, мебели, книг... Бондарное искусство являло себя и видом, и запахом содержимого: в сарай ходило закусывать все Замостье. Как следствие возник обширный отдел пустой, но разнообразной стеклянной посуды: от аптечных пузырьков до гигантских трехведерных баллонов... Перечисление того, что имелось в этом сарае, даже если называть только группы предметов, может стать ненужным испытанием вашего терпения, потому что и небольшой церковный колокол там тоже был, как и женский корсет с продольно вставленными в полупрозрачные "кармашки" пластинами китового уса. Но чтобы достойно завершить панораму дяди Петиного сарая, еще один предмет (изделие? творение? запчасть?) я все же вспомню. Посередине всего того, что я назвал, но больше не назвал, стояла железнодорожная колесная пара. Как она сюда попала, как ее сюда доставили, не знал и сам дядя Петя. "Нэ прыгадую, у чыстым виде", - каждый раз отвечал он, с удивлением посматривая на сокрушительные циклопические колеса... Я думаю, что если человечество вдруг оказалось бы на необитаемом острове, оно вполне могло бы начать новый путь к вершинам цивилизации и технического прогресса с сарая дяди Пети.

Так вот, промышляя себе железки за городом на самолетном кладбище, дядя Петя нашел летчицкий шлем. В добротной коричневой коже, как раз в том месте, которое прикрывает висок, было круглое отверстие с гладкими краями. Дядя Петя аккуратно стянул отверстие тремя стежками дратвы и отдал шлем Яшке. Как мы завидовали!

Но бывало, правда, очень редко, что вещь попадала к Яшке еще никем ненадеванная. Так случилось с рыжими американскими брюками в клеточку.

Мой отец получил по своему офицерскому талону две пары таких брюк из американских посылок. Он собрал на совет маму и бабушку, и они решили, что говорить добрые слова, жалеть Яшку и Маню и подкармливать их - дело, конечно, хорошее и его надо продолжать. Но всему этому, решили они, не помешает пара брюк. Тем более шерстяных. Американских. Пусть даже такого необычного цвета и с молнией на ширинке.

Кто хоть немного жил в том времени, знает, что означали тогда новые штаны. И потому мы с Яшкой, получив по паре рыжих, совершенно неожиданных для нашего мировоззрения "близнецов" и видя торжество и гордость на лицах моей родни, не смогли, не посмели отказаться. Духу не хватило.

Но какое веселье пошло по Замостью, когда мы с Яшкой появились в своих заграничных обновах на улице! Штаны немедленно получили кличку - "второй фронт". Все наперебой спрашивали Юркина отца, художника-анималиста, есть ли еще где на свете такой рыже-перламутровый цвет? Дядя Сережа высказывался много, но одно его предположение, что нашими с Яшкой штанами открыта новая грань цветовой палитры мира, Замостью понравилось.

Гордость и характер не позволяли нам ни снять эти брюки, ни разреветься от бессильной и безадресной обиды.

Американские штаны развели нас с родным Замостьем. На это им понадобилось ровно столько времени, сколько мы с Яшкой их носили. Вот тогда-то - вон когда! - я на себе испытал истинность услышанного много лет спустя мудрого выражения, что дорога в ад вымощена добрыми намерениями. Преподнося нам брюки, бабушка и отец с мамой не только думали, что делают доброе дело, - они свято в это верили. Да ведь так оно и было! А чем это для нас с Яшкой обернулось?

В общем так: мы не хотели, не могли их надевать, эти штаны. С одной стороны. А с другой, принимая во внимание (очень принимая!) отношение к штанам моих родителей, мы не могли их снять. Они превратились для нас в обязанность, в испытание совести - долг.

Потом, в институте, где пытались сделать из меня учителя, прочел я Канта и поразился его словам (уж очень смело они прозвучали в моем, позволявшем разгуляться эху сознании): "О долг! Ты величествен и возвышен! В тебе нет ничего такого, что понравилось бы людям". Откуда Кант чуть ли не на сто с лишним лет вперед мог знать, что нам с Яшкой достанутся рыжие американские штаны и что, в соответствии с нашими понятиями о долге, которые в точности совпадали с его понятиями о долге, мы вынуждены будем носить их, мучаясь и страдая?

Кроме мучений высокого, так сказать, порядка, мы претерпевали муки физические: передвигаться в этих штанах приходилось осмотрительно, как водолазам и минерам, пробуя руками каждую скамейку, каждую штакетину забора. Мы боялись зацепиться и испачкаться. И потом же это были брюки из шерсти, к которой кожа наша не привыкла: они кололись и щекотались.

В общем, жизни не стало. Каждое утро начиналось с мысли о неотвратимом общении со штанами, и она перечеркивала весь день с самого начала.

Слава богу, все это скоро кончилось, потому что я не знаю, как бы сложились наши с Яшкой биографии, если бы мы дольше проносили эти штаны.

Я не уберегся - я на секунду забыл, чему принесен в жертву, - и сел на разогретый солнцем, новенький, сочащийся смолой толь, предусмотрительно, как учил отец, поддернув брюки на коленях. А Яшка в тот же день за какие-то считанные минуты умудрился два раза подряд треугольно рвануть свое горе о колючую проволоку, которой тогда везде хватало.

Могу и за себя, и за Яшку присягнуть на святой для нас в те времена книге - "Трех мушкетерах", что преднамеренностью ни в его, ни в моих действиях и не пахло. Просто это были не наши штаны, и все. Не наши. И не нам их было носить.

Но как идти домой? Привел нас обоих, угнетенных собственной виной, которой, как вы уже знаете, не имелось, дядя Петя. Кивнув в нашу сторону, он сказал отцу:

- Фимо, цыганська коняка николы нэ звыкнэ йисты овэс.

- Да... - сказал отец, печально оглядывая нас. - Да... вы правы, Петя. Радости, к которым мы не привыкли, беспокоят нас больше, чем привычные беды.

- Ото ж и е! Слухай, Фимо, скынь ты з йих цэй "другый хронт", га? Воны ж у йих жыты по-людськы нэ можуть.

Так дожили мы до избавления от злополучных брюк.

"Живи - до всего доживешь", - не однажды говорила бабушка. Воистину так. Если посмотреть из того времени в наш день, то до многого дожили мы с Яшкой. Вон сколько живем - и дети, и деревья выросли... Но ведь все эти годы, с победного сорок пятого, надо было еще прожить. И Яшке они достались труднее, чем мне и многим другим нашим ребятам.

Зимой, куда денешься, ему приходилось жить у тетки. Яшка грустнел и ник. Иждивенчество было противно гордой его натуре. А вот летом... С наступлением тепла он только числился за теткой.

Он, истинный свободный охотник-одиночка, был искусен и изощрен в добыче пропитания, в изыскании мест отдыха и ночевок. Никто лучше его не ловил рыбу и загулявших кур, никто не мог так бесследно унести из погреба или сарая что-нибудь из провианта, заготовленного впрок. Вещи он не трогал. А сколько еды надо одному пацану? Тем более, что в этом он был неразборчив и неприхотлив.

Нет, имелось у Яшки любимое блюдо, даже, можно сказать, лакомство - пирожки с ливером. На Замостье их называли пончиками. Их любили все наши ребята, но Яшка...

Он первый открыл для нас дополнительную прелесть прозаических пирожков, когда купил на выигранные "под камешек" деньги три штуки и съел их во время кино "Сухэ-Батор". Это была веха в нашем сознании. С тех пор мы, ничего не слыхавшие о воплощенной в рев и вопль мечте римского плебса "Хлеба и зрелищ!", следовали примеру Яшки - поедали пирожки в темноте кинозала и на себе испытали ее власть. Неведомым образом пирожки усиливали восприятие фильмов и переводили их в новое качество.

Винницкие кинотеатры всегда делали план. И сейчас, несмотря на тяжелые для кинематографа времена, тоже. Потому что традицию победить трудно. А традиция закладывалась сразу после войны. Еще четверть века оставалось до захватывающей зрительский дух надписи "Детям до шестнадцати...", когда Миша, одновременно директор, художник и киномеханик нашего замостянского "Жовтня", на афишах всех фильмов писал: "Категорически не для нервных и стеснительных!". После названия это была самая крупная надпись на афише и непременно красной краской. "Крючок" срабатывал без промаха.

Я и сейчас помню кино моего детства: выше для меня никакие сегодняшние шедевры не поднялись. Вряд ли во всем виноваты только пирожки, хотя они так и остались символом вкусного, счастливого и окончательного.

Во время наших гурманских кинопросмотров ничто не могло согнать с вечно замурзанного лица Яшки блаженную улыбку. Пончики с ливером и кино! Пончики с ливером во время кино! Что еще надо для счастья?

Только не думайте, что этим хлебом и этими зрелищами исчерпывалась глубина и свет маленькой Яшкиной души. Я рассказываю о самостоятельном достижении тогдашним Яшкой предела блаженства. Но необходимо принять в расчет, что тогда и для многих взрослых эти пирожки тоже были пределом. Сами по себе. Без органического соединения с кино. А для многих пределом они остались и сегодня.

И еще я рассказываю потому, что Яшка, выходит, изобрел для пацанов Замостья некий прообраз будущего молодежного кафе, где так называемые поэты и барды чередуются с пивом и легкой закуской. Я даже возьмусь сделать смелое предположение, что те киносеансы стали прапрообразом нынешних баров, где чередуются рискованные по форме и исполнению эстрадные номера с напитками покрепче и закуской потяжелее.

Лет на десять-пятнадцать опередил Яшка и первые телевизоры, которые водружались в квартирах непременно напротив обеденных столов. С помощью примитивных пончиков он превратил кино из массового вида искусства, обращенного одновременно ко всем, в зрелище камерное, домашнее, предназначенное лично вам. Только вам.

Для каждого из нас лично выступали - нет, не артисты и артистки, а красавицы и любимицы Орлова и Ладынина, герои и храбрецы, самые благородные и честные, лучшие на свете люди Крючков, Алейников, Бернес, Кадочников... Даже Дина Дурбин и Марика Рокк, то есть "Сестра его дворецкого" и "Девушка моей мечты", и те не брезговали нами. "Хочешь поближе? - спрашивали они. - Садись в первые ряды".

Мы были рождены на Замостье и понимали, что ни чести, ни гонора ни перед кем нельзя ронять. Но понимали мы и то, что наши улицы - Ленинградская, Красных Курсантов, Ворошилова, Коцюбинского, Запорожская... - не главные магистрали Земли. И дружба с такими людьми, каких нам представляли артисты, несомненно, была большим подарком судьбы.

А ведь этого просто не могло бы произойти, не придумай Яшка свой синтез.

Если применить современную терминологию, то его изобретение при минимальных затратах давало максимальный эффект. За сущие копейки, в нынешнем исчислении, ублажался желудок, и с этой стартовой площадки душа поднималась до ослепительных высот. Потому что голодный человек не может воспринимать искусство, а без искусства - какой же он человек? И вот, заканчивая разговор о пирожках как таковых, я хочу подчеркнуть, что те качественно измененные киновпечатления сыграли в жизни будущего Яшки, если учесть, что он почти всегда был голоден, чрезвычайно важную роль.

Благодатная же в продовольственном отношении пора наступала для него, как я уже сказал, летом и осенью. В это время Яшка кормился с базара. Там он не крал - он брал. С бою, по праву сильного, или хитрого, или умного. Это были трофеи, законно причитавшиеся победителю.

Когда это замостянское исчадие ада появлялось на нашем богатом и живописном базаре (цены здесь держались малые, но денег у людей водилось еще меньше), бабы с папировками, борами и великанскими помидорами, словно по команде, начинали квохтать над своими прилавками, чуя беду.

Методы и способы, которыми пользовался Яшка в поединке с базаром, были неисчерпаемо разнообразны: от разведки боем до наглого надувательства и феерического обмана. То он по секрету сообщал бабе, которая приехала откуда-то из Гайворона или Жеребиловки, о "вэлыким нэщасти": "диты, яки прыихалы з мамамы на базар, - вси!!! - втопылыся на Бугу!" Полбазара в панике с воплями неслось к реке, и рядом с "мамамы" энергичненько топотали ножками "диты, яки вси втопылыся", интересуясь, кто же там все-таки "втопывся". То в ход шел артиллерийский порох. Это темные похожие на макаронины трубочки. Если взять кусок хорошо размятой глины и прижать к ней в кулаке трубку пороха, а потом поджечь, то на несколько секунд вы становитесь обладателем ручной микро-"катюши" с приличным внешним эффектом действия. Вырываясь из кулака, фыркая и шипя (искры яркими брызгами, ядовитый дым!), макаронины стремительными зигзагами чертили пространство над торговыми рядами, загоняя баб под прилавки. Визг слышало все Замостье.

- Яшка знов Винныцю вызволяе... - говорил дядя Петя дядьке Мукомолу, который в это время сидел на козырьке над подъездом, а дядя Петя подавал ему толь и гвозди.

- Щоб вона здохла, ця вийна... - говорил дядько Мукомол.

А вслед убегавшему с полной пазухой Яшке неслись ругань, проклятия и смех.

Изобретателен был Яшка невероятно. И что удивительно: уже в таком возрасте действовал с учетом социальной психологии. К примеру, ворвавшись через центральные ворота, словно за ним гналась собачья свадьба, Яшка горячечно кричал на весь базар:

- Два поезда столкнулись! Целых два!! Весь вокзал водкой залило!!!

Обстоятельные дядьки, медлительные, несокрушимо спокойные, доставившие из сел на своих телегах муку, окорока, "ковбасу", поросят, телят, "курей", "индыков", а заодно и жен, голосистых теток, монументальных, как сейфы, хранивших в необъятных пазухах всю дневную выручку, - дядьки эти ошалевали от такой масштабной новости.

- Як водкой?

- Звидкиля водкой?

- Як цэ - водкой?

- Нэ може буты - водкой...

- Цэ що значит - горилкой чи що?

- Тю, дурные! - отвечал Яшка. - Так поезда ж были груженные водкой!

И исчезал с такой же скоростью, с какой появился.

- Тю! - восклицали дядьки, коря себя за недогадливость, и, ухватив ведра, рвали стометровку до вокзала. А тетки, которые тоже понимали, что больше никогда в жизни не увидят разливанного водочного моря, подхватив "спидныци", с тяжелой грацией бежали за ними вслед. Натворив всезамостянский "шухер" (все переполохи на Замостье начинались с базара), Яшка мигом возникал на очищенной от посторонних территории, выбирал себе окорок поменьше, чтоб не тяжело было нести, и спокойно уходил восвояси. Один небольшой окорок - не так уж много за целых два поезда, груженных водкой?

Набеги продолжались, базар стонал и смеялся. Но, как говорил дядя Петя, "навить добра писня и та кинчаеться". Одна баба откуда-то из Панасивки, а может, даже из Билыливки, что под самым Казатином, умная баба (к ней всегда стояла очередь за сметаной: то была сметана!), переговорив с авторитетными торговками и захватив кошелку темных, измазанных куриным пометом яиц и "добрый шмат" сала, пошла к тете Моте Цымбал и тете Марусе Килимчук. Через некоторое время после визита умной бабы тетя Маруся стала "клыкаты" Яшку.

- Я-а-шо! Я-а-шо! Яшечко! - сильно, низко, мелодично выпевала она призывную интонацию, на которую невозможно было не откликнуться, одновременно еще и еще раз подтверждая, как неисчерпаемо богата певучими голосами Украина. (О Замостье и говорить не надо. Дядя Петя рассуждал: "Плюнь - на зэмлю но втрапыш: чи то у цього Карузу, чи то у Литвиненку-Вольгемут") Оглашая своей песней улицу, тетя Маруся старалась несколько минут. Тетя Мотя стояла рядом и молча, я бы сказал, даже с любопытством, наблюдала за тетей Марусей.

- Хиба його так клычуть? Ты ж його як людыну клычеш, вин же ж холера з трясцою та чесоткою разом! Дывысь, як його клычуть, - и она рявкнула на все Замостье. - Я-ашко! Йды-но сюды, злодий! Щось дам!

Яшка явился, как черт из табакерки. Весь ожидание, готовность ухватить это самое щось и так же мгновенно исчезнуть.

- Сядь, Яшечко... - сладко сказала тетя Маруся.

- Щоб тэбэ посадыло! - добавила тетя Мотя.

- А шо вы мне дадите? - спросил Яшка. - Давайте!

- Послухай, що мы тоби скажэмо...

- А когда дадите?

- Дамо, дамо... Послухай впэрэд, болячка у ступи, що тоби люды скажуть! - "грымнула" тетя Мотя.

И они вместе передали Яшке проект соглашения о репарационных поставках между высокими договаривающимися сторонами: им, Яшкой с Замостья, и главным винницким базаром. На условиях полного и вечного мира винницкий базар обязуется ежедневно и всегда снабжать оного Яшку с Замостья. "Пивкила" творогу, "литру" молока и пол-литра сметаны - это что касаемо молочных продуктов. По разделу "овощи и фрукты", включая укроп и петрушку, арбузы и дыни, сельдерей и перец, - неограниченно и по желанию. (Примечание по данному разделу имело некрасивый, но справедливый смысл: если потребление овощей и фруктов ограничится одним оным и только одним оным Яшкой с Замостья.) Мяса же, как самого ценного продукта, будь то говядина, телятина, баранина или поросятина, курятина, "качатина", гусятина или индюшатина, - выделялось только двести граммов. Правда, по желанию высокой замостянской стороны оно могло быть заменено любимыми высокой стороной пирожками с ливером...

В этом месте проработки проекта соглашения высокая замостняская сторона оживилась:

- А сколько это будет пончиков?

- Ну, мабуть, шисть або сим... - неуверенно предположила тетя Маруся, но тут же спохватилась, - Алэ велыкых!

Яшка помолчал, как перед длинной дорогой, словно прощался с чем-то очень дорогим его сердцу.

- Ладно... Если десять... то я... согласный... - медленно сказал он.

- Яшка! Нэ погоджуйся! Обдурять! - сказал вдруг дядя Петя, пиливший какой-то хитрый ключ на три бородки к своему сараю. - Бэры дэсять процэнтив з кожного червонця, що вторгують, - тоди выстачыть на всэ жыття, ще й Мани залышыться.

- Янкель! - вбил свой гвоздь в разговор дядько Мукомол, чинивший чью-то "колыску". - Нэ будь йолопом. Цэ ж раз у жытти бувае. Меняй усьо на два кила мяса. Рэшту и так зробыш по садах и городах.

Тетки в течение нескольких секунд после такого неожиданного и коварного вмешательства являли собой фигуры из детской игры "замри", или, как у нас на Замостье ее именовали, "штандер". Опомнившись первой, тетя Маруся сверкнула белками цыганских глаз:

- Вы шо, з глузду зйихалы, старые быдлюки?!

Тут пришла в себя и тетя Мотя, и они в два голоса ударили по дядькам:

- Дышло вам в глотку!

- Хвороба у пэчинку!

- Спробуй з нымы доводы дытя до ладу...

- ...А Замостя до мыру!

- Яшо! Нэ слухай никого! Яшечко!..

Дядя Петя добавлял пару:

- Яшка! Сопротивляйся! Бо цэ нарушение геометрии свиту! Якщо тэля народылося з лысынкою, то воно и вмэрты повынно з нэю!

- З тэбэ бандюга выростэ, як йих послухаеш, холера! - гремела тетя Мотя.

- Що воны тоби дадуть, Яшечко? Дулю з маком! От! А тут - цилый базар! А? - искушала тетя Маруся.

Но они могли и не стараться особо: Яшка принимал решение один раз, а решение уже было принято.

Так Яшка избавился от забот о хлебе насущном и стал обладателем ценности, которую нельзя купить даже за сокровища графа Монте-Кристо, - он стал владельцем массы свободного времени.

Как известно, экономическая независимость и свободное время являются условиями, способствующими развитию творчества. На этом вся Древняя Греция стояла. Рабы создали ей условия, и она стала колыбелью европейской культуры.

Древнюю Грецию кормили рабы, Яшку - победа над базаром. Она была так впечатляюща, что мы даже не пытались ее анализировать. Она не поддавалась никакому счету, как победа с явным преимуществом. Последствия столь выдающейся победы не замедлили сказаться.

- Я буду трубачом Замостья! - прочитав Гайдара, заявил Яшка.

Разве могла бы прийти ему эта мысль на голодный желудок? Разве, будучи голодным, он бы прочел Гайдара и еще множество книг? И разве без такого запойного чтения сумел бы он раздвинуть для себя пределы мира от пончиков с ливером до широких горизонтов интеллекта и культуры, до двух дипломов о высшем образовании, до ученой степени и большой ответственной должности? У него, у нашего Яшки, семья, двое ребят-студентов. Жена - под стать бывшему замостянскому исчадию - бойкая, красивая. Яшка руководит людьми, он носит галстук!.. Но до всего этого, как я уже говорил, надо еще дожить. А пока что Яшка только в самом начале нелегкого своего пути. Надо еще найти трубу и научиться на ней играть.

Трубу, как вы понимаете, он раздобыл незамедлительно. Где и как - никто не знает. А учиться - свободный же человек. И он учился.

Для жителей Замостья начался период сплошного кошмара, потому что Яшка не признавал ни дня, ни ночи. Впрочем, чего уж тут удивляться: разве известен хоть один случай, когда тигрица родила зайца? Эта часть города - с вокзалом, базаром, стадионом, кислородной станцией и нашим домом - сама всегда жила вне времени. (Ее временем были люди и события.)

Яшка играл днем и ночью. Утром он играл обязательно. И, кажется, научился. Он забирался на башню своего танка, и над Замостьем неслись чистые серебряные звуки: "Здравствуйте! Это я, Яшка! - пела труба. - Вставайте, лентяи! Я зову вас в новый день! Скоро взойдет солнце, в садах запоют птицы, в Буге заиграет рыба! Не проспите жизнь! Вставайте!"

Замостье безуспешно охотилось за трубой. А потом привыкли и под звуки трубы, как в пионерском лагере, вставали на базар. А дядя Петя, улыбаясь, спрашивал дядьку Мукомола:

- Колы вин спыть? Вночи сады оббывае, а лэдь свит - грае вэлыку побудку. Шкода будэ, колы хтось втопыть його.

- Яко Замостя бэз нього... - соглашался дядько Мукомол.

- Коты нэ схотять ловыты мышей, а люды пэрэстануть цинуваты жыття, - резюмировал дядя Петя.

Как люди узнали о конце войны еще до сообщения о нем - я не знаю. Мне до сих пор кажется, что в то раннее майское утро без всяких слов это сделала Яшкина труба. Она пела и пела - и серебряная весть, освобожденная от земного притяжения, взмахивала крыльями и звеня, летела над Замостьем.

Замостье всполошенно проснулось. Так оно еще никогда не просыпалось: легло спать при войне, а вставало при мире. В первые минуты люди не могли себя найти, а когда нашли - начался праздник.

Семьями, домами, группами, толпами (в одиночку не шел никто) собирался народ к управлению железной дороги. Там была единственная на всем Замостье асфальтированная площадка, и там уже играл духовой оркестр. Все обнимались, целовались и плакали.

Вокруг шумел такой Праздник! Еще только рассвело, а все уже были родными и близкими друг другу. Я тогда не знал, что такими люди ощущают себя, когда они все вместе отбились от смерти, многое и многое потеряв.

Только тетя Валя, наша соседка - вся в черном, голова седая, - одиноко стояла у колонны на большом круглом крыльце управления.

Оркестр играл "В лесу прифронтовом" и "Марш Буденного", "Интернационал" и "До свиданья, города и хаты", "Священную войну" и "Три танкиста", "Синий платочек" и гопак, "Катюшу" и "Чубчик", "Семь сорок" и "Любимый город"... Оркестр играл, и музыка его была полна высокого смысла. Это неважно, что они играли, те давние и, может, уже исчезнувшие с земли музыканты: они играли на грани эпох, на грани войны и мира.

А Яшкина труба, которая подняла Замостье в то утро и открыла путь целому оркестру, до конца дней будет звучать для меня прекрасной и печальной мелодией Победы. "Вставайте! - слышу я. - Вставайте! Встречайте мирное солнце! Это я, Яшка, у которого война отняла отца и мать, зову вас к новому дню! И новый день дарит мне мое Замостье и всю землю! Вставайте!.."

Зло не любит утреннего света. Когда поют ранние птицы и агукают проснувшиеся дети, когда звучит серебряная труба - мир еще чист. Все еще можно начать сначала. Как в сказке... Голосами птиц и детей природа и Мироздание пытаются разбудить нас, творения свои непутевые. Это редко удается. Но в то утро - получилось. Пели птицы. Играла труба. Было первое утро мира. Людские судьбы, дыхание природы и высшая справедливость - все совпало. Казалось, теперь навеки все будут близкими и родными...

Маленький черенок черешни у моего дома стал огромным, как облако, деревом. Правнуки дяди Пети ходят в школу. А дядьки Мукомола давно уже нет на свете. Вот сколько лет прошло над Замостьем. А мне страшно читать газеты и смотреть телевизор. Неужели люди забыли, неужели ничего не поняли? Как же так? Ведь всечеловеческая надежда не может быть бесплодной. Яшкину бы трубу сюда...

Все дальше и тише звучит она, звеня и плача, и словно в дымке, голубой и розовой, как небо первого утра Победы, видится мне мальчишка: он стоит на танковой башне и, отведя, как в полете, свободную руку, трубит в свою серебряную трубу.

Список выпусков Содержание выпуска

[an error occurred while processing this directive]