[an error occurred while processing this directive]

Список выпусков Содержание выпуска

Рассказ

"ИСПАНКА"

ИРИНА БЕЗЛАДНОВА (Элмвуд-Парк, Нью-Джерси)

Стемнело, но Маша не зажигала света. Она сидела в ногах кровати, на которой лежала ее бабушка, и плакала, стараясь не всхлипывать и не сморкаться. Но бабушка все-таки услышала.

- Это ты чмыхаешь? - прошептала она. - Не чмыхай... - и задвигала пальцами, как будто что-то искала на одеяле.

Маша поняла и взяла ее руку в свою.

- Уже ночь? - спросила бабушка.

- Вечер. Зажечь лампу?

- Не надо, - и она опять надолго замолчала.

Маша решила, что она заснула, и тихонько потянула руку, но бабушка слабо сжала ее пальцы.

- Ты не спишь? О чем ты думаешь, ба?

- Сама не знаю, о разном... Сейчас видела какой-то пейзаж, кажется, Анапа.

- Почему Анапа?

- Родина все-таки, вспомнила.

- Ба, - сказала Маша. - Не поддавайся, ба.

- Глупышка... Ну вот, опять зачмыхала.


Екатерина Васильевна знала, что умирает. Вот уже третий день она не вставала, а до этого ходила. Утром шла, держась за стенку, в ванную и, замирая от слабости, чистила зубы и причесывалась, не глядя в зеркало. Она перестала смотреться в зеркало неделю назад: в последний раз внимательно вгляделась, сказала себе: "Это не я", - и больше не смотрела. Слава Богу, характер пока не подводил.

Ее характер... "Скажет, как отрубит", - жаловался муж. И не зря жаловался: его она тоже "отрубила" ровно через месяц после того, как закончилась война и он вернулся в их старую коммуналку на Петроградской стороне.

- Не сходи с ума! - пыталась отговорить ее сестра. - Пожалей хоть дочку, если себя не жалеешь. Ну что за причина за такая - фронтовой роман? Им там сам Бог велел, на фронте-то...

- А в тылу, - перебивала Е.В. - В тылу - не велел?

- Бывало и в тылу, сама знаешь.

- Со мной - не бывало. Все. Точка.

Замуж она больше не вышла, дочь растила сама. Кстати, дочь тоже не одобряла ее характер.

- Твой максимализм, прости меня, сродни ограниченности, - говорила она. - С тобой трудно, мама, - и хмурила светлые, отцовские брови.

Да, для Е.В. не существовало слова "компромисс", но трудно от этого в первую очередь было ей самой. И она боялась, что внучка слишком на нее похожа. Вот сидит, нахохлившись, в ногах кровати.

- Машуль, - позвала Е.В. - Позвони Ивану Петровичу.

- Зачем?

- Хочу проститься. Пора, пока еще не завираюсь. Позвони.

- Может, я лучше маме позвоню? - сказала Маша.

- Не надо. Отдежурит - придет. Ты что думаешь - я помирать собралась? Не бойся: я еще погожу. А Ивану позвони - слышишь?


Маша пошла в другую комнату к телефонному аппарату, сняла трубку и набрала знакомый номер. Иван Петрович был бабушкин однокашник, высокий худой старик с блестящей лысиной. Они познакомились еще до войны, а однажды бабушка проговорилась, что у них была какая-то романтическая история.

- С Иваном Петровичем? - не поверила Маша. - Так он же лысый!

- Вот и балда, - сказала бабушка. - Ты что же думаешь, он таким и родился? Красив был, к твоему сведению, до непристойности - шапка черных кудрей.

Но рассказать подробности отказалась, наверное, обиделась.

Когда Маша услышала его голос, она только сказала:

- Иван Петрович, это Маша, - и заплакала.

- Плохо? - спросил он. - Совсем?

- Она хочет... В общем-то, проститься, - сморкаясь, сказала Маша.

- Скажи - выезжаю, - и Иван Петрович повесил трубку.


Он обвязал шею шарфом, одел двойные шерстяные перчатки и, осторожно спустившись по обледенелым ступеням подъезда, пошел к трамвайной остановке. Повернувшись к ветру спиной, он долго ждал нужный номер и потом долго ехал в холодном вагоне, закрыв глаза и уткнув подбородок в шарф. Он не спал, а просто отгородился веками от этого заплеванного вагона, чтобы не мешал вспоминать.

Какой это был год? Неважно, и не имеет значения - кому пришла в голову идея встречать Новый Год в маскарадных костюмах. Всего скорее - Нанке: в ее всегда растрепанной голове постоянно рождались всевозможные идеи. Важно то, что идею подхватили, и в его жизни была эта ночь - ночь, которую с годами он вспоминал все чаще. Как всегда, предвестником воспоминания был запах - терпкий, чуть горьковатый аромат сандалового дерева. Он тогда чуть не опоздал: его очередная "пассия" жила где-то у черта на куличках; и пока он заезжал за ней, ждал, пока она "наведет марафет", и потом они ехали трамваем чуть ли не через весь город - стрелки часов перевалили за одиннадцать и появилась реальная возможность встретить Новый Год в трамвае с пожилой кондукторшей. Ивана Петровича всегда удивляло, какую абсолютную чепуху помнишь иногда спустя многие годы, в то время как вещи куда более значительные начисто исчезают из памяти. Почему, например, он запомнил старческий мраморный румянец на полном лице кондукторши и маленькую меховую шапочку "пирожком" на белокурых кудрях "пассии", а вот ее лицо под этой шапочкой было размытым и неясным, как на старой выцветшей фотографии.

Они ворвались в большую коммунальную квартиру на Кировском проспекте, где их компания праздновала ту новогоднюю ночь и, побросав в коридоре пальто и шапки, влетели в комнату. И эту тесную, вытянутую в форме вагонного купе комнату он помнил так отчетливо, как будто вышел из нее час назад. Массивный стол вплотную придвинут к пестрому ковровому дивану, на шершавых подушках которого тоже сидели, потому что не хватало стульев. У противоположной стены - плоский буфет с многочисленными ящичками и стеклянными дверцами, у окна - елка, живая, пахучая, упирающаяся в потолок сияющей золотой звездой. Первое, на что он натолкнулся взглядом, расправляя пальцами непослушную шевелюру и растерянно улыбаясь, была она. Странность этой ночи началась с того, что он не узнал ее. Уже в следующее мгновенье он понял, что это Катюша, но усаживаясь на диванные подушки рядом с "пассией" и с лихорадочной поспешностью наполняя тарелки и бокалы, он не сразу решился снова взглянуть на нее. Она сидела, постукивая по столу маленьким сложенным веером, на плечах - разноцветная шаль, темные волосы, зачесанные назад и заколотые высоким черепаховым гребнем, атласно блестели. Она была Испанка. Когда их глаза встретились, она подняла брови и сказала:

- Ну, конечно, цыган.

И.П. выбрал костюм цыгана без колебаний - красная рубаха с широкими рукавами и черные шаровары с тесным поясом сидели на нем так, будто он носил их всю жизнь. Он и был цыган цыганом: любил застолья, любил петь под гитару, прикрыв горячие глаза, и всегда был в кого-нибудь слегка влюблен.


Едва И.П. успел наполнить бокалы, тесную комнатку заполнил шум эфира, пронизанный пронзительными трамвайными звонками и гудками автомобилей - и в наступившей тишине двенадцать полновесных ударов возвестили приход нового, давно канувшего в небытие года. И покатилась эта ночь: он и узнавал, и не узнавал всех этих черкесов, мушкетеров и маркиз, которых знал как облупленных и все же видел сегодня впервые. Он смотрел на женщину в маске, с напудренными волосами и мушкой на щеке и понимал, что это та самая Вера, которая всерьез переживала, что у нее нет полного имени и которую они в утешение звали Варверой. И все-таки это была не совсем она... И даже Нанка, хозяйка этой маленькой комнаты, в костюме "Царицы Ночи" вроде больше была похожа на женщину, хотя волосы под полумесяцем все равно растрепаны и длинные тонкие руки все те же, и вся она - нескладная, голенастая, порывистая, даже в длинном черном плаще с серебряными звездами все-таки смахивает на подростка. И она еще очень долго, почти до конца, умудрялась не меняться: седые волосы были все так же взлохмачены, и она сохранила даже голенастость и порывистость, и если можно было бы так выразиться, она выглядела, как старуха-подросток.


Каждый раз, когда И.П. смотрел в сторону Катюши, он встречал ее взгляд; не тот обычный, насмешливый и немного надменный, а другой - новый, значения которого не понимал. Она сидела прямо напротив него и обмахивалась веером, потому что в комнате становилось душно, - и через стол его волной обдавал терпкий аромат сандалового дерева; и каждый раз, когда их глаза встречались, его сердце екало под красной цыганской рубахой. Он всегда немного побаивался Катюши: ее ироничности, властности - вообще ее сильного характера - и держал дистанцию. Этой женщины, сидящей напротив, он боялся еще больше, но дистанции не было.

Потом он взял гитару. Потушили лампу под бисерным абажуром и зажгли свечи на елке - и сразу комната увеличилась, по ней задвигались тени, глаза у всех потемнели и стали блестящими.

- Ваня, сыграй "цыганочку с выходом", душа горит! - и Сережка-черкес схватил со стола нож, зажал его в зубах и, вращая глазами, изготовился.

Хотя плясать было вроде негде, еще подвинули стол, расставили стулья вдоль стены рядом с буфетом - и И.П. заиграл "цыганочку". Сначала Сережка скакал и гикал один, потом в круг влетела Варвера, и они "рвали страсть в клочья" под поощрительные крики публики

- Давай, Серега, жги ее в пепел!

- Варверка, бери его "на мушку"! Асса!

Обессилев, они, хохоча, повалились на диванные подушки, а в "круг" вытолкнули Нанку, которая постояла в нерешительности, а потом стала отчаянно размахивать длинными руками и вскидывать голенастыми ногами черный плащ с серебряными звездами. Она домахалась до того, что сбила с головы полумесяц и, не зная, что дальше с собой делать, остановилась. Публика плакала от смеха, но Нанка никогда не обижалась. Она поклонилась в пояс, подобрала с пола полумесяц и пошла на кухню ставить чайник.

А "в кругу" уже стояла Катюша.

- Ваня, давай что-нибудь испанское...

Он подумал и заиграл "очи черные". Катюша усмехнулась, сбросила с маленьких ног черные лакированные "лодочки" и стала переступать ногами в шелковых чулках по засыпанному конфетти паркету. Все чаще-чаще, легче-легче - по существу, она плясала "цыганочку", но это было неважно. Широкая юбка летала вокруг маленьких босых ног, блестящие темные волосы метались по пестрой шали - тоже плясали; плясали круглые плечи, и руки, и даже черные, почти сросшиеся на переносице брови плясали на ее смеющемся побледневшем лице. И.П. смотрел и понимал, что так плясать всегда сдержанная Катюша могла только этой ночью - потому что она была Испанка.

Когда она остановилась, он положил гитару и сел рядом с ней за стол - и с этой минуты они не принимали участия в общем веселье. Он сидел и молча смотрел на нее. Он, не умевший молчать две минуты кряду, сидел и молчал, и молчание не тяготило его. К ним подошла Нанка и шепнула И.П., что его "пассия" собирается домой и что Сережка поедет ее провожать. Он только пожал плечами и не двинулся с места.

Уже под утро, когда стало светать, погасили почти догоревшие свечи, помогли Нанке убрать со стола, присыпали бесполезной солью винные пятна на белой скатерти и стали расходиться. В прихожей И.П. накинул на Катюшины плечи старенькую кротовую шубку и попросил:

- Скажи что-нибудь...

Она одевала шаль перед зеркалом - на русский манер: закрутив концы вокруг шеи и свесив с одного плеча; взглянула на него в зеркало и ничего не ответила. И они вышли из душной квартиры на широкий занесенный снегом проспект и не спеша пошли по нему в сторону Кировского моста. Было людно: люди возвращались домой после новогодней ночи. Кто-то бросил в Катюшу снежком, она ойкнула и засмеялась, потом пожаловалась И.П.

- Ужасно замерзли ноги.

Он нагнулся, взял ее на руки и понес. Завистливый женский голос за спиной сказал:

- Вот это да! Вот это я понимаю. Юрка - учись!

Катюша вздохнула и закрыла глаза. Пошел снег и Катюшины темные волосы поседели. Она сняла перчатку и мокрыми холодными пальцами стряхнула снег с его густых бровей. Он шел и шел и сам удивлялся, что не чувствует ее тяжести: все-таки она не была худышкой.

- Куда мы идем? - спросила Катюша. - Мы давно прошли поворот в мой переулок.

Он послушно повернулся и пошел назад. Она засмеялась, закинув голову в разноцветной шали, и в эту минуту И.П. поскользнулся и, потеряв равновесие, упал, не выпуская Катюшу из рук. Они лежали на белом тротуаре и ошалело смотрели друг на друга. Ушанка И.П. упала в снег, Катюша подняла ее и обеими руками натянула ему на голову. Так и не выпуская ее из рук, он попытался встать - снова упал.

- Тебя поднять? - сочувственно спросил какой-то парень. - Или хочешь сам?

- Сам, - сказал И.П., - спасибо, товарищ. С Новым Годом!

Катюша хохотала, сидя у него на коленях, и он зачем-то снова снял ушанку и поцеловал ее в смеющиеся холодные губы. Они целовались, сидя на заснеженном тротуаре Кировского проспекта, а ночь медленно подходила к концу.


А потом не сразу и как-то незаметно он перестал быть "цыганом" и превратился в старого холостяка, худого и лысого. И ехал сейчас к Катюше - последней, которая помнила его "цыганом".


На звонок открыла Маша, помогла ему снять отсыревшее пальто, и перед тем как войти в комнату, он долго вытирал ноги о половик, словно не решаясь переступить порог. Маша первая вернулась в комнату и, подойдя к кровати, сказала:

- Ба, Иван Петрович пришел.

- Зажги свет, - попросила Екатерина Васильевна. - А то я его не вижу.

И.П. подовинул стул и сел у изголовья кровати.

- Вот теперь хорошо, - сказала Е.В. - Теперь вижу.

Маша отошла в самый дальний угол и села там в кресло. Е.В. долго молча смотрела на И.П. и потом сказала странно спокойным голосом:

- Вот и все, Ваня. Так быстро, - и снова замолчала.

Она молчала так долго, что Маша подумала, что бабушка уснула или... Она на цыпочках подошла к кровати - Е.В. была жива и не спала. Она взглянула на Машу и снова перевела глаза на И.П.

- Мне трудно говорить, - чуть слышно сказала она. - Прощай, Ваня... Поживи еще.

Она попыталась приподняться, но он сам встал со стула, нагнулся, взял в руки ее голову и прикоснулся губами к ее губам.

- Прощай, Испанка, - неожиданно звонко сказал он, и Е.В. опустила ресницы в знак того, что она поняла его.

Список выпусков Содержание выпуска

[an error occurred while processing this directive]