[an error occurred while processing this directive]

Список выпусков Содержание выпуска

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ТОРШЕРА

ЮРИЙ БЕРДАН (Элмхерст, Нью-Йорк)

Случается: под ноябрьский промозглый дождь, под муторные волчьи подвывы ночного нью-йоркского ветра потянет вдруг в элегические эмпиреи... В лирику, проще говоря. Не в ту, с юными душевными спазмами и томительными предчувствиями полового созревания - все это, к сожалению, в давней давности, - а туда, в то совсем еще вроде бы недалекое, неостывшее и до сих пор шероховато осязаемое время, когда, не сомневаясь в том ни на мгновенье, прощались навсегда. В Шереметьево и Бресте... Когда, словно камни в чернильную от бездонности воду, уходили в разлуку со своим прошлым и настоящим, в разлуку, глубиною во все оставшееся будущее.

Это с горьковатым привкусом чувство остро пронизывало нас, уезжавших и уже достигших желанных пунктов, как шампур хорошо промаринованную баранину в шустрых руках ташкентских шашлычников. Но сейчас, последние три-пять лет, этого чувства нет: оно угасло, растаяло, затянулось, словно зудевшая когда-то ранка, расчесывать которую было и боль, и наслаждение...

"И расступаются большие расстояния", как пелось в давнишней милой песенке. Нынче спокойно можем возвратиться и постоять на том обрывистом берегу. Возвратиться насовсем, на месяц, неделю, хоть на час, хоть на нисколько, но даже просто гипотетической возможности этого акта, даже только одной его реальной отчетливости, учитывая некоторые особенности человеческой психики, вполне достаточно, чтобы "не дергаться". Нет боле границ "на замке", нет боли "вечных" разлук, нет чувства насильственной отрезанности, отлучения, отречения, невозвратности, нет в этом смысле проблем вообще, если не считать таковыми несколько сотен потребных для перелета долларов.

Благодать! Такая ли уж?

Заехала не так давно ко мне погостить на недельку моя московская племянница с мужем. Девять лет назад, когда я улетал в эмиграцию, она, тогда совсем еще девчонка, скулила на все Шереметьево, провожая меня: " Ой, дядь Юра! Как я вам завидую! Америку увидите... Ходить будете по Бродвею, по хайвеям ездить, и вообще... мечта!.. А я, наверное, никогда..." "Ничего, - утешал я, слыша в своем голосе снисходительные нотки избранника фортуны, отправляющегося на разведку по меньшей мере в коммунизм, - у тебя все впереди... Походишь еще и по бродвеям, и по елисейским полям". И мы понимали оба, что мои слова - ритуал, не более. Надо же было как-то утешить ребенка... А на следующий день, идя по Бродвею, нет, не идя, а паря над ним в полуреальной благоговейной невесомости, я вопрошал себя: да неужто я здесь... да явь ли это?!.

Короче говоря - "увидеть Париж - и умереть". Так вот, заехала та самая, ставшая замужней молодой дамой племянница с мужем. По дороге из аэропорта мы вели обычные для таких случаев "взлетно-посадочные" разговоры, а в окно моя парочка так и не взглянула.

Не взглянули они в окно, не покосились на витрины, не скользнули и полувзглядом по людям, машинам, зданиям: ну, Америка, видим - Америка, ну и что - Америка? Помню, когда я приезжал по курортным или иным надобностям в какой-нибудь суетливый крымский городишко, а тем более в Прибалтику - советский предбанник Европы, из меня выпирало несравненно гораздо больше любопытства, а бывало и восторга...

Что - эти ребята какие-то особые, заторможенные? Да нет, вполне нормальные современные москвичи, обшарившие за последние годы половину земного шара.

Это, в общем-то достаточно мелкий житейский эпизод, а если что посерьезней - вот строчки из мелькнувшего как-то в одной из российских газет интервью (ответ на вопрос интервьюера о том, как выглядят американки): "Американки в основной своей массе очень уродливы. Много толстых женщин, они постоянно что-то жуют, много едят. Правда, это зависит от того, по каким улицам вы идете. Если по нью-йоркской Уолл-Стрит, где много банков, роскошных магазинов, ресторанов, - там элегантные богатые женщины в парижских туалетах. Сверните в переулок - куртки, майки, свитера..."

Ежели подобное несет интеллектуал, ученый (притом очень - доктор наук), искусствовед, работающий в Америке месяцами, то что взять с безыскусного заезжего обывателя? Абсолютно никакого былого традиционного пиетета! Ну, нисколечко!

Давайте не будем придираться к деталям при всей их абсурдности, вроде "ресторанов и роскошных магазинов" на крошечной Уолл-Стрит, где кроме банков и офисов ничего другого отродясь не бывало, вроде почему-то не нравящихся многоуважаемому профессору свитеров, курток и маек, которыми, как мы знаем, и очень богатые, и очень элегантные женщины во всем мире тоже не пренебрегают; и вообще: американки - это и кинозвезда и чернокожая толстуха на панели 42-й Стрит. Так же, как и россиянки: это и солистка Большого театра и якутка из дальнего стойбища у Ледовитого океана. Я бы не рискнул на подобные обобщения. Дело в другом: сей малоосмысленный пассаж в определенной степени отражает сегодняшнее отношение множества из обитающих "там" к стране своих вчерашних грез. А именно: повальное отсутствие прежних романтических к ней чувств. К ней, бывшей для нас прежних, советских, воплощением высших гуманитарных, бытовых и технологических ценностей, на целую цивилизацию качественно выше тех, что определяли тогда нашу жизнь, контрастно оттеняя ее затрапезную неполноценность. И в этой метаморфозе есть своя логика, мотивы и отчетливо прослеживаемая интрига.

Давайте припомним. Хоть и покрыто уже оно, наше прошедшее, матовой дымкой промельтешивших с той поры дней, хоть и затянуто оно едким дымом отбушевавших за эти годы и бушующих до сего часа пожаров, хоть отбито победными барабанами, отпето траурными трубами, оплакано, заревано и заплевано, но еще живо, еще дышит, еще держится и на поверхности памяти...

Этим расслабляющим размышлениям приятно предаваться под чашечку крепкого кофе, приготовленного в уютно шипящей домашней кофеварке, ощущая спиной и задом комфортную упругость кресла, под томным светом торшера... Кстати, когда-то в нашем редакционном отделе мы развлекались тем, что характеризовали своих коллег, начальство, авторов и посетителей по неким обобщающим признакам, приклеивая к ним, так сказать, типажный ярлык. Впрочем, этот метод был не совсем развлечением, а весьма полезной штукой, поскольку позволял без излишних фразеологических потуг, с изрядным, конечно, допущением одним лишь словом охарактеризовать появившегося в поле зрения человека. К примеру, не обремененная интеллектом личность с верноподданническими замашками была "утюгом" или "комодом", бодряки-активисты с карьерными наклонностями сразу же получали звание "дрели" или "бульдозера" (учитывались нюансы), а человек, в меру образованный, с налетом рефлексии, с определенными претензиями и политически ориентированный на кухонное диссидентство, был "торшером", ну, и так далее...

* * *

Итак, мы уезжали. Куда? Нет, не просто в другие страны, в иные географические точки Земли, не просто в места с принципиально отличающимся экономическим и политическим устройством, гарантирующим нам реальные или воображаемые свободы и всяческие маленькие радости: кому - зарплату, чтобы не рубль в рубль от аванса до получки, а чтобы - на скромный двухэтажный домик с лазурной лужайкой по периметру фасада, кому - не слышать слово "партсобрание", "характеристика" и "субботник", кому - стриптиз в ночном баре и "Плейбой" за стеклом уличного киоска, кому - все, что и прежде, но без ОБХСС. Мы уезжали в интригующе загадочный мир, будоражащий наше голодное воображение пряными запахами неведомости и надежды. Но не только..

Мы уезжали в собственную исключительность... Мы знали, что прозябаем материально и духовно на задворках цивилизованной жизни, да еще под увесистым замком. И те, для кого дужка этого замка с подозрительно-угрожающим скрипом откидывалась, были обрамлены аурой особой отмеченности, посвященности, избранности. Они, пусть иногда, изредка, но дышали "тем" воздухом, ходили по "тому" асфальту, трепетной украдкой откусывали кусочки запретных плодов, видели, выбирали, сравнивали, а главное - привозили.

А те, кто раньше нас оказались там "насовсем", занимали место на пьедестале нашего поклонения и плохо скрываемой зависти на несколько ступенек выше этих.

И вот теперь мы сами едем туда, где будем жить среди сплошных автомобильных иномарок, буйства изобилия и даже более того - переизбытка, фейерверка ярких необузданных зрелищ, экстравагантных нарядов, немыслимо полных прилавков и не менее полных собраний сочинений белогвардейских генералов и советских диссидентов, номинаций с презентациями, бесцензурности и кредитных карточек, казино, свободного выезда-въезда, круглосуточного телевещания, дилеров, триллеров и несчитанно многого еще чего из настоящей жизни, на которую долго-долго мечтали взглянуть хотя бы одним глазком. И вот отныне мы сами есть предмет поклонения и не слишком тщательно скрываемой зависти для тех, кому суждено до своей бесцветной кончины оставаться на крепко огороженных задворках цивилизации...

Так оно, в сущности, и было двадцать, десять, семь лет назад... С благоговейным восхищением и многозначительным поцокиванием до мельчайшей детальки, до последней бутылочной этикетки изучались наши тель-авивские, лос-анджелесские, мельбурнские фотографии на московских, харьковских, ташкентских кухнях. Мы родственно-приятельским гуртом улыбались с лавситов и соф, притащенных накануне из гарбиджа, ярко-цветастая обивка которых (удивительное свойство продукции фирмы "Кодак") выглядела под стать гобеленовым покрывалам "Эрмитажа"; подмигивали, облокотясь о блестящие крылья ракетоподобных двухсотдолларовых "Понтиаков", ровесников 22-го съезда теперь уже "ихней" партии, казавшихся советским глазам, не избалованным разнообразием автомобильных форм, предсмертным криком автомоды, когда уже ничего нового и лучшего человеческий мозг изобрести не в состоянии. А что говорить о фоне, представляющем собой "Тадж-Махал", что в Атлантик-Сити, или здание Конгресса, что в городе под названием Вашингтон, округ Колумбия...

Наш эмигрантский статус был внешней официальной оберткой; истинный же, сущностный, выражающий наше душевное самочувствие, или, как любят теперь мудрено выражаться, - самоиндетификацию, определялся глубинным, почти подсознательным ощущением особого смысла, заключенного в очевидности и недвусмысленности контраста. Успокаивающего, оправдывающего, прощающего, обогревающего контраста. Он был защитным панцирем, питательной средой, стимулом и причинно-следственной связью.

В Венецию - покататься на гондолах, в Швейцарию - на лыжах? Пожалуйста! В Кению - на сафари, в Гваделупу - на петушиные бои? Будьте так добры! Имели ли мы, каждый конкретно, такую возможность в действительности - другой вопрос. Абсолютно несущественный. (Видели ли вы купающегося в море одессита? Куда оно денется!) Важно, что она существовала объективно и ни от каких политических или идеологических обстоятельств не зависела. Вполне достаточно для того, чтобы чувствовать себя нерастворимо полноправной частицей свободного мира в очевидном и бесспорном контрасте с зарегламентированным убожеством своего прежнего, а для всех прочих там живущих - сиюминутного бытия. Не говоря уже о тех фантастически нереальных "там" и самым тривиальным образом доступных "здесь" вещах: казино, дилерах-триллерах, полных прилавках и собраниях генеральских и диссидентских сочинений, круглосуточных телепрограммах и т.д. и т.п.

Куда все подевалось? Разумеется, перечисленное и подразумеваемое, все оно на месте - крутится, сверкает, звенит, громыхает... Но где его исключительная предназначенность для нас и той части мира, к которой мы получили избранность принадлежать? Ощущение контраста, выстраданной принадлежности, составляющих основу нашего душевного комфорта, растаяло в одночасье, исчезло бесследно, будто корова языком слизала... И ни у кого "там", даже у распоследнего оголодавшего студентика, нет теперь благоговейного, да и никакого вообще почтения ни к нашим Понтиакам, ни даже к кадиллакам, ни к рулеткам-креветкам, ни к всевозможным нужным-ненужным свободам, ни к нашим практическим и теоретическим возможностям. У них теперь своего навалом...

Большинство из нас, эмигрантов с двадцати-десятилетним стажем, в новой жизни определилось, оперилось, заматерело, и многим всякие-разные чудеса - от секс-шопов до Гваделуп с Гавайями - вполне доступны. Но скажите - какой теперь интерес? Какой, спрашивается, интерес, если каждый встречный-поперечный на разнесчастной покинутой нами родине такие возможности имеет тоже! Ну, а если не имеет, то все равно - нет у него нынче никаких особых практических сложностей, окромя сугубо материальных, в исполнении того, что мы считали исключительно своей выстраданной прерогативой.

За что боролись, господа!? А ведь еще каких-то пять лет назад, нагрянув на покинутую родину с чемоданом пятидолларовых плейеров, тайваньских кофточек и мексиканских джинсов, мы могли по-барски осчастливить родичей и приятелей, а выйдя из дома с тридцатью-сорока долларами в кармане, почувствовать себя Крезами, способными запросто напоить в ресторане пол-улицы и еще получить десятку сдачи. Но главным было не столько это, а то, что на лбу у каждого из нас, кто бы мы ни были - бизнесмены, таксисты или работающие "на кеш" бебиситтеры - светилась отметина пришельца из мира обетованного.

Был еще один немаловажный аспект нашего самоощущения, позволивший по приезде в Америку узреть в себе новую человеческую качественность. Я имею в виду тиски государственного и бытового антисемитизма, выработавшего в советских евреях - в различной, правда, степени, в зависимости от толщины кожи - ментальность чужака, изгоя.

Сейчас адаптированными к яркому свету глазами мы видим, что и в нашем королевстве, где мы сегодня имеем выстраданное удовольствие обитать, не все в этом смысле благополучно; помаленьку учимся понимать, что неблагополучие это неизбежное, оно таковых пропорций и размеров, чтобы вписаться в те формы и рамки демократии, какие на сей момент у человечества имеются в наличии. Вот, что по этому поводу написала русскоязычный американский литератор и наблюдательная женщина Марина Хазанова после посещения сегодняшней России: "...И еще одна проблема, в которой в последние годы окончательно сместились акценты. Еврейский вопрос в том качестве, в котором он существовал последние несколько лет, изжил себя. Пожалуйста, поймите меня правильно. Я совсем не хочу сказать, что не осталось антисемитов или исчезли фашистские организации. Просто сегодня (я не знаю, что будет завтра) они погоду не делают. Вас побьют или убьют, или обворуют не потому, что вы еврей, а потому, что вы банкир, потому что у вас есть, что украсть, или просто вы оказались в неудачном месте в неправильное время. Ваша национальность тут не при чем. Полное равноправие. Вы хотите, чтоб ваш ребенок поступил в престижный вуз, - его национальность не помеха... Уезжающие евреи говорили мне, что сегодня они покидают страну из-за преступности, из-за неуверенности, из-за родных и т.д., но не потому, что они чувствуют дискриминацию как евреи или их оскорбляют как евреев на бытовом уровне... По телевизору часто рассказывают о создании новых еврейских школ, об их работах и проблемах. Открываются новые синагоги, телевидение, и газеты поздравляют читателей с еврейскими праздниками и рассказывают о них. Активно функционирует в Москве еврейский театр на русском языке и несколько групп на идиш".

А от себя добавлю, что был просто изумлен, когда узнал об установке ханукальных менор на Красной площади в Москве и в других крупных российских городах и об интернациональных гуляниях вокруг них...

Так что и в этом щекотливом вопросе нет теперь однозначных мотивов, когда-то подтвердивших наш выбор, даже если он был "при прочих равных". Тем более, что и в Америке мы не обделены отсутствием соответствующих "организаций", которые здесь тоже "не делают погоду".

* * *

Недавно мои знакомые заехали ко мне за раскладушкой: приезжает из Москвы погостить их дальний родственник, с которым они давно не общались, тесную связь утеряли, мало что про него теперешнего знают, но тем не менее готовы принять его в лучших образцах неизбывного московского гостеприимства. Сын будет спать на раскладушке вместе с ними в спальне, а гостю предоставят очень удобный новый диван в гостиной.

Раскладушка однако не понадобилась... В аэропорту после объятий и

приветов, гостя усадили в машину и собрались везти к себе домой. Однако к изумлению встречающих он попросил подбросить его в один из весьма недешевых отелей, что в Манхэттене, где для него зарезервирован номер. На возмущенные возгласы: зачем тебе отель? зачем такие бешеные траты? разве тебе негде остановиться? - он спокойно ответил: "Не хочу как бедный родственник". А потом сказал, что поедет сначала в Бостон к дочери, которая учится в тамошнем университете, съездит с ней во Флориду, может, потом в круиз на Багамы, а когда вернется в Нью-Йорк, возьмет напрокат автомобиль, и они мотнутся в Канаду. Он это обещал дочери еще в два своих предыдущих приезда в Америку, но как-то не получилось, закрутился. А по возвращению из Канады он их, своих родственников, обязательно навестит, и они вместе проведут прекрасный вечерок, всласть наговорятся. Возможно, у них дома, а еще лучше в каком-нибудь уютном, нешумном ресторане.

В общем-то, история по нынешним временам довольно банальная, особенно на фоне всеконтинентальных подвигов "новых русских" по скупке крупной недвижимости и движимости (заводов, дворцов, пароходов), расфешенебельных круизов и всяческих сюрпризов по разряду "гуляй Вася", и ее не стоило бы рассказывать, если бы она не вписывалась по своим новым психологическим оттенкам в подоплеку нашего с вами, уважаемый читатель, разговора.

Обещанный вечерок состоялся дома, был там и я и, потягивая разные напитки, с философской отрешенностью мысленно фиксировал феномен перемены ролей: мои знакомые, некогда отмеченные в чуть-чуть завистливых глазах своих бедных и небедных родственников, знакомых, сослуживцев и даже работников ОВИРов печатью принадлежности к свободному и загадочно-прекрасному миру, сами почувствовали себя бедными родственниками. Это проявлялось... это было во всем, что раньше имело место по отношению к ним самим, но только наоборот: в глазах - плохо замаскированное восхищение, в голосе - полузадушенное почтение и, разумеется, чуточку зависти...

Их родственник явно чувствовал себя в этой стране уютней и уверенней, чем они, да и вообще - чем многие из нас. Я в свое время очень сам перед собой гордился, когда заимел золотую кредитную карточку VISA с лимитом на 10 тысяч долларов. А у него их, с желтым отсветом, была куча. Во всяком случае, американских не меньше трех, вывалившихся из бумажника, когда он доставал оттуда на всеобщее обозрение фотографию прелестного годовалого внука. Конечно, не об очень многом этот факт говорит: можно быть весьма небогатым человеком и иметь десяток этих пластиковых квадратиков, но все же - знак, своего рода символ того, что сие достижение западной цивилизации и у "них" теперь - обыденность.

Ну, а еще культура и как ее частность - искусство. Тема болезненная для тех, кому близка профессионально или же по любви, и грустная сама по себе во все времена, а особенно в тяжкие...

Были годы и совсем еще не такие давние, когда все эмигрантско-русское, и не только в Америке, но и вообще на Западе, издавалось, пелось-игралось, демонстрировалось в особой проперченной атмосфере политического и идеологического противостояния. Тем и было интересно и востребуемо. Это был самостоятельный плацдарм, изолированная, но все же часть русской культуры, восполняющая в широком культурно-историческом контексте русско-советскую всем тем, чего та была лишена в силу своего идеологического статуса.

Этот плацдарм был освещен прожекторами и необыкновенно притягателен для находящихся внутри периметра, очерченного железным занавесом. Прозвучать хоть с подиума брайтонского ресторана, опубликоваться хоть в дейтройтской газетке, издаваемой русскоязычной общиной в ста сорока экземплярах, хоть единственной картиной поучаствовать в вернисаже, устраиваемом в вестибюле бруклинской школы - это было уже честью и высоко поднимало твой творческий престиж в глазах коллег и поклонников. Вы слышали: его опубликовали в Америке! он был на гастролях в Америке! его картину купили в Америке! - это значило кое-что...

Всему, что пробивалось отсюда, из иммиграции, этим тощим ручейкам раскованностей, откровений и откровенных завихрений, там трепетно внимали, особенно тому, что проливало свет на затемненное вокруг и рядом. Здесь, на русскоязычном Западе, свободном от цензурно-идеологических кандалов, создавались и сохранялись куски, целые пласты правды, нещадно завранные или с мясом вырванные большевистскими клещами из истории.

И наши эмигранты, деятели культуры, в первую очередь литераторы, журналисты, работники театра и кино, вне зависимости от того, что, сколько и какого качества продукцию они здесь создавали и создавали ли вообще, ощущали себя в энергетическом поле определенной субкультуры, на авансцене, на виду, на слуху, в единственном экземпляре и вне конкуренции... Мысль, что делают или по крайнем мере могут делать то, о чем там и подумать невозможно, перемежаясь с терпким привкусом изгнания, грела, тешила и составляла смысл и стимул существования.

Ну а что сейчас, когда там можно все то же, что и здесь, и стерлась подчистую разница "свое-чужое"?

А сейчас надо как-то свыкнуться с унылой мыслью, что культурная ориентация сменила знаки на обратные... что уже у мало кого, благодаря предательской доступности, вызываешь интерес или просто любопытство своей навязшей на зубах у всего мира правдой и провинциальными новациями...

Надо как-то осознать факт, что существует теперь одна большая русская культура вне зависимости от политики и географии (не имеет особого значения, на каком она этапе и в каком состоянии, это дело качества, а не принципа), она поглотила все, что отторгала советская, и центр ее не здесь, в Америке или Израиле, а здесь ее обочина.

Легко произнести, но ох, как тяжко осознать, признать и смириться, что ты на какой-то обочине: дороги ли - в навечно заглохшем автомобиле, экономики ли - с доходами на грани прожиточного минимума, истории ли - с задатками президента на должности маляра...

И тогда кажется, что тебя обокрали или предали.

***

Ну, а если честно-честно, как на духу, наедине с собой, не вслух, упаси боже... Не появлялась ли хоть однажды, даже не мыслишка, нет, а так, невнятное, тлеющее, полувразумительное: уж лучше было бы, как раньше, как до... В душевных глубинах, в стыдливых закоулках воображения, как сексуальные подростковые фантазии - не лучше бы, чтоб там все по-старому, а мы... мы здесь, под светом прожекторов, приобщенные и удостоенные, протестующие и оплакивающие тех, кого мы оставили в скудости и безгласности...

Чтоб там все - по-старому, а мы - здесь, среди дилеров-триллеров, полных прилавков и собраний сочинений двойных агентов и диссидентов, при рулетках-креветках, бродвеях-фривеях, круизах-стриптизах под завистливым взглядом трехсот миллионов.

И при свете всех своих лампочек...


В статье использованы карикатуры Хелвуда Бидструпа.

Список выпусков Содержание выпуска

[an error occurred while processing this directive]