Сколько мин понаставили сволочи
Из высотного дома ЦеКа,
Чтоб у Виктора свет-Платоныча
Навсегда б онемела рука.
Чтоб ни строчки о Бабьем Яре
И о русских в парижских бистро...
Осень. Киев. Листва на бульварах,
Словно отблеск далеких костров.
Человек в гимнастерке солдатской
По Крещатику тихо идет.
На железной земле сталинградской
Был сапером он в памятный год.
И минировал, и разминировал,
Строил гати и блиндажи.
А теперь повоюй с директивами,
Поживи - поблаженствуй во лжи!
Нет пророка в своем отчестве.
Есть Париж,
                       "Континент"
                                             и судьба,
Что уводит в безмолвие Вечности
Для святых - в Женевьев-де-Буа.

В селе Крюковщина, под Киевом, местные учителя и школьники создали Сад поэтов. В нем - любимые деревья молодых поэтов-фронтовиков, отдавших жизнь за родину.

Опять сентябрь роняет листья
То на проселок, то к стерне...
Я был пехотой в поле чистом,
Как он на той большой войне.
Мела поземка до рассвета,
Бил пулемет, но все ж порой
Каштаны киевского лета
Входили с почтой полевой.
Не знали мы о крюковщине,
Что наш каштан сюда придет...
Седому строгому мужчине
Салют мальчонка отдает.
Он выбежал на переменку,
И от стремительных шагов
Звенит в саду каштан Гудзенко,
Как продолжение стихов.

И Мазепа в чести, и трезубец - на воле.
О, как славят везде Запорожскую Сечь!
А у нас на Подоле, а у нас на Подоле
Синагогу под утро пытались поджечь.
Сколько желтого цвета и с ним - голубого.
И за флагами еле видны тополя.
А на доме Булгакова - непотребное слово:
Хоть и классик, но как же любить "москаля"!
Произносятся речи у самой Меноры,
И поэт сочиняет о братстве сонет.
Но, как встарь повелось,
                                        "бей жидов" - на заборе,
А евреев, считай, уже в городе нет.
Из Полтавы своей как он смотрит сурово,
Как душа у него, Короленко, болит:
Синь небес над Днепром, краски поля живого
На бандеровский ставят кровавый гранит.