[an error occurred while processing this directive]

Список выпусков Содержание выпуска

ДОРОГИ

ЗАХАРИЙ ГРУЗИН (Балтимор)

Проснулся я от внезапной тишины - лежу около стены на соломе, нары опрокинуты, в стене большая дыра. Еле поднялся, взглянул через проем, светает, еще плохо видно, но вижу сторожевую вышку и не могу понять - там на вышке стоит вооруженный человек, но вроде бы в гражданском одеянии с повязкой на рукаве. Уснул опять. Приполз ко мне мой знакомый по лагерю, шепчет: "Немцы убежали, обстреляли лагерь и убежали. Нас сейчас охраняют бывшие заключенные". Ничего не можем понять. Обстановку на фронтах мы не знаем.

К утру все выяснилось. В барак пришли военные, одетые в незнакомые нам униформы, сверху халаты. Говорят по-английски, сфотографировали нас, лежащих на полу, показали жестами, что скоро привезут еду и ушли. Один заключенный француз сказал, что он все понял: войне конец. Они нас освободили из лагеря, эти военные - американские, английские и французские солдаты и офицеры.

Днем в лагерь завезли походные кухни. Стали кормить людей. Доброе дело затеяли, но оказалось оно недобрым: изголодавшиеся бывшие заключенные, те, которые могли добраться до кухни, хватали по 2-3 миски макарон со свиной тушенкой, ели, прятали, опять просили. Никто не догадался их остановить. К утру многие из них умерли.

Спасло меня от этой страсти только то, что до кухни добраться я не мог, не мог есть, только спал.

Людям был страшен перенесенный голод. Мало кто верил, что настало время, когда еда будет постоянно. Мой друг по лагерю притащил откуда-то ведро с картошкой. Выкопал яму в палатке, засыпал туда картошку, меня уложил сверху охранять, а сам пошел искать что-нибудь съедобное - "а вдруг немцы опять вернутся"?

Это было в конце апреля сорок пятого в карантине для бывших заключенных концлагерей.

Как я туда попал, я сразу увязать не мог. Помнил только: несколько дней назад по приказу начальника концлагеря нас построили на площади, и староста сообщил, что лагерь, где мы находимся, ликвидируется, и нас переведут в другой, там нас передадут швейцарскому Красному Кресту. Он же предупредил, что колонны будут двигаться быстро, отставать нельзя. Отставший будет считаться саботажником, а за это, по законам концлагеря следует расстрел на месте.

Кто поверил - обрадовался, другие сомневались, что дойдут, такие слабые, но надеялись.

Вывели из лагеря. Впереди обычная эсэсовская охрана, только с собаками, сзади группа побольше, по бокам, вдоль колонны, построились пожилые солдаты в разных униформах.

Лагерь, как только нас вывели, взорвали. Нас погнали в сторону Альп. Торопили. Немцы орали, что двигаемся, как мертвые. Некоторые заключенные стали отставать, их собирали на тележки и везли сзади колонны, там, где была эсэсовская охрана. Многие завидовали оказавшимся в тележке (их везут, а нам идти так тяжело!), но когда услышали автоматные очереди, завидовать перестали. Тележки наполняли очередными заключенными, увозили. Стали делать это все чаще. Но вскоре эсэсовцам надоело церемониться, и они начали пристреливать отстающих, прямо на дороге*).

Шли мы несколько дней. Так добрались, держась друг за друга, до очередного лагеря. Через некоторое время нас стали сортировать. Всем было велено самостоятельно пройти двадцать шагов в сторону. Тех, кто прошел, погнали дальше, а остальных, меня в том числе, оставили в лагере. Мы лежали, кто где упал, были рады (опять радость!), что нас никуда больше не гонят, не надо двигаться. Почти не чувствовали голод, очень хотелось спать.

Ночью мы услышали сильную стрельбу из пушек, но это никого не волновало: очень хотелось спать...

Прибыли представители разных государств. Занялись отправкой людей по родным местам. Бывших заключенных начали группировать по странам. Все старались показать, откуда прибыли, отметить свою страну. Мы привязали красные бантики - "Мы советские. Родина нас не забыла!" Прибыл советский офицер (советский, а почему погоны?)

Первыми уехали французы. За ними приехали автобусы, бывших заключенных поздравили, переодели, вручили им цветы, сфотографировали. Потом под звуки аккордеонов увезли домой.

Нам понравилось, как Франция встречала своих граждан, и мы размечтались, что у нас будет еще торжественнее. Но когда оказались в советском лагере для перемещенных лиц, поняли, что горько ошиблись: тут и не пахло цветами. Мы услышали другую "музыку". В каждом из нас видели изменника и даже шпиона. Неважно, как ты попал к немцам - насильно, добровольно или вернулся из концентрационного лагеря.

Всех перемешали, устроили настоящий "Вавилон". Даже не поместили в отдельный барак. Все оттуда - все одинаковые.

Потом стали допрашивать, сортировать. С нами, лагерными, не знали, как поступить, или не захотели внимательно разбираться - оставили. Домой пока нельзя, а к службе в армии негодны (война с Японией еще не закончилась).

Получилось точно так же, как в том царском указе: "Казнить нельзя помиловать". Мой вариант: "В армию нельзя домой".

А раз так, то отправили меня на полуразрушенную шахту в Донбасс (зачем выяснять - потом и отвечать придется, так легче).

Вокруг поселка, куда нас завезли, было несколько шахт. На одних работали местные жители и люди, вернувшиеся из Германии, ранее угнанные туда из оккупированных районов. На других - немецкие военнопленные.

Привозили полицаев и власовцев, выловленных после войны.

Такая у меня оказалась компания. Встречал я этих негодяев и раньше. Да, встречи бывают разные, вольные и невольные. Жалко, что нашу память нельзя разделить, рассортировать, оставить нужное и выбросить из памяти то гадкое, с чем пришлось невольно встречаться, выбросить его как мусор.

Прошло почти полтора года после моего освобождения из концлагеря, а я все работал на шахте. (Вообще, какой я был шахтер после лагеря?) Как-то раз ко мне подошел мастер и сказал, чтобы я собирался с ним в район, в прокуратуру. Сообщил, что прибалтийцы ходят туда с каким-то письмом и списком. Им родственники прислали. Поехали. Там оказалось десять человек из Прибалтики. В большинстве молодые, крепкие. Кто-то из них работал в Германии, кто-то был взят в немецкую армию, всякие. Но вернувшихся из концлагерей среди них не было. Я был единственным в поселке и в районе.

Меня в списке не оказалось, некому было хлопотать. Но несмотря на это, по ходатайству Колесникова, моего мастера (он был депутатом), меня включили в список. Прошло почти пятьдесят лет с тех пор, а его имя я помню. Хорошее не забывается. Всем вручили справки и велели собираться домой, сказали, что с нами будут разбираться на местах, дома.

Добирался я домой на крышах вагонов. На дорогу денег не хватило.

Написал "домой", а надо было - в "свой город".

С вокзала я пошел домой. Надеялся, что сейчас меня встретят родные - отец, мать, брат. Но их там не оказалось. Посмотрел в окно - мебель наша, довоенная, а люди чужие - растерялся. Потом ноги унесли меня прочь, подальше от этого дома. Больше я никогда туда не подходил.

Не оказалось моих родных и в городе. Приютили меня знакомые по лагерю. Они сумели вернуться раньше.

Моя дорога оказалась извилистой, длиной в полтора года. Пришлось начать строить свою жизнь самостоятельно.

Только здесь я понял, что такое "с вами разберутся". В прописке сразу отказали, "потому что не работаешь". А на работу не принимают, "потому что не прописан". Год жил по справке, которую надо было отмечать постоянно в городской милиции. Помогли (опять помогли!) добрые люди. Устроили на временную работу, прописали.

А разбирались со мной почти сорок лет - при поступлении на работу, учебу. Мое клеймо "был в концлагере" так и сопровождало меня всюду. Черта, выше которой мне подниматься было не дозволено, всегда была рядом.

Часто спрашивали: "Как живой остался?" (Добрые люди.) Иногда: "Почему жив остался?" (Это по службе, или наши "друзья".)

Так я оказался щепкой в темном лесу, где рубили дрова. Щепок оказалось очень много. "Лесорубы" старались, усердствовали, боялись потерять работу. Все равно как рубить, не жалко. Щепки тоже горят, но недолго.

А я остался головешкой.


*) Недаром эту эвакуацию узников концлагерей в Тироль часто называют TOTEN MARSH - “марш мертвецов”. Трипольские Альпы были выбраны как место для сбора узников. А главным сортировочным пунктом - знаменитый концлагерь Дахау и его ближайшее отделение в Алахе. Туда направлялись “транспорты” из всех ликвидируемых в Германии и за ее пределами концлагерей. После “переоформления” транспорты отправлялись дальше в горы через железнодорожные станции Kohel, Poing, где их ждали эссесовские команды, которым был дан приказ Гиммлера о том, чтобы ни один узник концлагеря не попал в руки союзников живыми. Журналист И.Каплан, бывший узник нашего лагеря, в введении к сборнику “Марш узников в Тироль” (Журнал “Из последнего истребления” #5, стр. 6. Мюнхен, май 1947. Редактор И.Каплан) писал: “Из-за тесноты в самом Дахау или “по другим причинам” уже в начале апреля 1945 г. масса транспортируемых узников была “забыта” в запломбированных вагонах. Эти вагоны были обнаружены и открыты американскими солдатами после захвата концлагеря Дахау 29 апреля 1945 г. В вагонах были найдены одни спрессованные скелеты”. Такая же участь была уготовлена узникам, которые “маршировали” в сторону Дахау и Тироля. О порядках, которые были установлены в Дахау и его отделениях, можно судить по тому факту, что достаточно было 9-ти месяцев, чтобы из 3000 мужчин, привезенных из Литвы в отделение Дахау Кауферинг, осталось только 700. Но, многие из них умерли после освобождения от истощения и разных болезней.

Список выпусков Содержание выпуска

[an error occurred while processing this directive]