[an error occurred while processing this directive]

Список выпусков Содержание выпуска

ОПЕР ПРИШЕЛ!

МИРА БЛИНКОВА (Израиль)

В коридоре знали, что если Тетьпаня бежит, мелко семеня, перегнувшись пополам и держась за живот, - это значит, что к ней пришел опер и ее схватило. Иногда она настолько не владела собой в эти минуты, что сомнамбулически повторяла: "Опер пришел, опер пришел..." Бывало, что называла его полным чином - "оперитивник" (именно так: третья гласная - "и").

Мне было не совсем понятно, почему его появление приводило Тетьпаню в такое состояние. Свои обязанности, в которых она должна отчитываться, выполняла трудолюбиво и со всей доступной ей выдумкой. Осмеливаюсь утверждать это потому, что была главным объектом наблюдения.

Мы жили в нижнем этаже особняка, построенного с купечески-крестьянской основательностью - таких было много в Замоскворечье. Стоял он на неровном месте - к улице земля приподнималась, и выходящие на ее сторону помещения находились как бы в полуподвале. Соответственно они и были использованы: огромная кухня, большая, сухая кладовая с очень толстыми стенами и низким сводчатым потолком, комнатушка-передняя около парадной лестницы. По другую сторону коридора, на невысоком, но полноценном первом этаже, размещались маленькие комнатки, кажется, служившие детскими.

Лестница с улицы на второй этаж была мраморная, однопролетная, а комнаты на нем - большие, с высокими лепными потолками и узорчатым паркетом. В мансарде жила прислуга, в двух или трех комнатах, и было специальное помещение для сушки белья. С первого этажа еще шла лестница в погреб.

Когда наступила пора дозволенного мародерства, нижнее помещение заняла деревня, второй этаж - та категория людей, которая называлась "служащие", а на мансарде опять оказалась прислуга, но уже не бывшего хозяина.

Помещения особняка лишились своих названий и назначений - превратились в "площадь". От кухни был отгорожен большой кусок, и в нем поселилась семья из шести человек. Другая семья въехала в кладовую, в гардеробной при парадной лестнице нашлось место для трех человек, так же, как и в каждой "детской". Комнаты на втором этаже превратились в отдельные квартиры из двух-трех комнат и передней; у кого не выкраивались метры для кухни, готовили в коридоре - прямом, широком и светлом.

Новое назначение получили не только полы и стены, но и воздушные пространства: над нижними ступенями парадной лестницы ближайшие к ней жильцы второго этажа построили кухню, а на нижнем этаже под верхними ступенями той же лестницы была сколочена клетушка без окон и дверей, в ней доживал век бывший хозяин особняка.

...Наша семья была на нижнем этаже единственной с высшим образованием, что, как было известно в те времена - вторая половина тридцатых - начало пятидесятых, человека не украшает и дает основание для всякого рода тревожных предположений. Исключение составляли мы и в этническом составе. К нам относились неплохо и, если уж приходилось, называли просто "нерусскими", без употребления неблагозвучных слов. Но главное - во время особой активности Тетьпани (1949-1953) я работала референтом академика Ротштейна, много лет проживавшего в эмиграции, одного из основателей английской компартии, бывшего в начале 20-х годов послом в Персии. По странному недосмотру он не был уничтожен 11-12 лет назад, хотя ему передавали, что Сталин как-то между прочим бросил: "Все никак руки не доходят до этого английского шпиона". Из всех старых друзей и соратников у старика остался только М.М.Литвинов, с которым он изредка виделся. К нему никто не приходил, он сидел у себя в квартире, как в засаде, запуганный, подозрительный.

Иногда он рассказывал мне что-нибудь из своего прошлого, относящегося к звездному часу его деятельности. Самодовольно и лукаво посмеиваясь, поведал, как принимал участие в переправке ценностей товарищам за рубеж: из шоколадных конфет вынималась начинка и заменялась бриллиантами. Затем эти конфеты упаковывались в бонбоньерки и переправлялись на дело мировой революции.

Ленина старик любил нежнейше, но не боготворил. Иногда даже говорил о нем с легкой иронией. Так, вспоминая, как, приехав в отпуск в Москву из Персии, он, Ротштейн, рассказывая вождю о ситуации в Персии, упомянул о шайках, которые бродят по дорогам и грабят население. У Ленина "загорелись глазки, и он подмигнул мне, показав жестом - сплотить эти шайки, и - вперед к мировой революции". Ротштейн в ответ предложил послать вместо него в Персию Буденного.

Мои обязанности сводились в основном к чтению вслух. Читала я и английскую коммунистическую газету Daily Worker. В каждом ее номере на первой полосе печаталась фотография миловидной женщины, ее проникновенная просьба оказать газете финансовую помощь и подробный отчет, сколько денег не хватает на данный день. Старик умиленно выслушивал эти воззвания и растроганно произносил: "Милая... Голубушка..." В последние дни месяца этих обращений не было, и он гордо подмигивал:

- Ну, так как вы думаете, кто их выручил?

Сиял: продолжается дело дорогого друга, Владимира Ильича! По-прежнему обеспечиваются средствами все меры для разрушения ненавистного капиталистического строя и превращения планеты в единое коммунистическое государство! Жалеть ли для таких великих целей сокровища России из дворцов и музеев? Отнятых у людей? Собственного народа, прозябающего в безысходной нищете?

Английские товарищи, иногда посещавшие старика, с брезгливым недоумением говорили о жалком виде московской толпы, толчее в транспорте, а что такое "коммунальная квартира", вообще не могли уразуметь. Ротштейн разделял эту брезгливость и ностальгически вздыхал о капиталистическом аде...

Принимать у себя дома гостей из Англии (даже собственных сыновей) академику разрешалось лишь в присутствии сотрудников Иностранного отдела Президиума Академии наук. На лестнице в его квартиру в дни визитов стояли люди в одинаковых пальто, а мне предлагалось уйти домой.

Но кто мог поручиться, что у меня не налажено общение с иностранцам и за пределами дома академика? Проследить, кто у меня бывает, составляло главную задачу Тетьпани. Стоило кому-нибудь постучаться ко мне, как она появлялась, с неизменно повязанной коричневым платком головой, и произносила непринужденно и чуть жеманно:

- Мирь Михална, у вас не найдется лафитничка подсолнечного масла?

Если у меня был человек, которого она видела не впервые, то уходила сразу, как только получала то, что просила. Если же гость был для нее новый, то после просьбы ("полстаканчика мучички, если можно"), она, чтобы потщательнее рассмотреть моего посетителя, долго и подробно рассказывала, как это случилось, что хоть и ходила сегодня в "Бакалею", а муку забыла купить. Особенно трудно ей приходилось, если меня в один вечер навещало несколько человек: для каждого захода надо было придумывать новую просьбу (все они были в диапазоне бакалейных товаров) и каждый раз извиняться "за беспокойство".

- В конце концов, что это значит? - вышел как-то из себя тот мой приятель, который бывал чаще других.

- А ты-то не понимаешь?..

- Так не впускай ее, и дело с концом!

- Спятил. А что она будет тогда говорить оперу? Выдумывать что-то, врать.

- А ты уверена, что она и теперь не врет?

- Абсолютно.

Чтобы облегчить Тетьпане жизнь, да и себя подстраховать, я знакомила ее с теми, кого она видела в первый раз:

- Боря и Милочка, познакомьтесь с моей соседкой, Прасковьей Петровной. Тетьпаня, взгляните на этого человека, такой молодой, а уже преподает в институте вместе с Семеном Львовичем. Боря и Милочка, не стесняйтесь, дайте тете ручку и скажите ей что-нибудь!

Мне было важно, чтобы она услышала чистую русскую речь. Преодолев некоторое недоумение, Боря вставал, говорил, что рад знакомству и тому, что у меня такие добрые отношения с соседями.

Когда друзья возмущались, я успокаивала их, уверяя, что это очень удобно, знать своего стукача. А главное, чтобы стукач исполнял свое дело добросовестно. Я была уверена, что Тетьпаня обо мне не наврет, и не ради того, чтобы не причинить мне вред, а из-за прочной веры в необходимость говорить власти чистую правду. Иногда ее брали по ночам понятой при арестах, и утром она оповещала коридор:

- Вот! Чуть чего - евреи! Одни, мол, евреи во всем виноваты! А ночью из дома четырнадцать одного взяли - русского! Значит, он - гад! А Антонова со второго этажа не гад? Гад!

...Переводчица технической литературы Антонова была замужем за ирландским коммунистом. Хоть он и ушел от нее несколько лет назад, оставив с двумя детьми, летом 1948 года, после его ареста, взяли и ее. Вернулась она через шесть лет со странностями: не узнавала своих сыновей и пряталась от них, а наш квартал называла зоной.

Судя по тому, как Тетьпаня билась, чтобы выжить со своей дочкой (мужа увела от нее некая "баба"), денежного вознаграждения за свою патриотическую службу она не получала. Возможно, помощь оказывалась ей в каких-то других формах. Так ей доверили должность электромонтера, хотя она умела только ввинчивать лампочки. Не исключено, что это назначение имело и некоторый тайный смысл. Но, как бы там ни было, она надевала ватник, пристраивала к плечу лестницу-стремянку и деловито выходила на улицу. Возвращалась домой в любое нужное ей время и не торопясь справляла свои дела по хозяйству. Время от времени возле нашего черного хода появлялись разгневанные люди, и грозили "халтурщице", а то и "вредительнице", всеми карами. Если ее заставали дома, она спокойно приподнимала к плечу лестницу и выводила незадачливых клиентов на улицу улаживать отношения.

В нашем околотке, между Яузской больницей и Таганской площадью, было много женщин, приспособившихся к ремеслам разного рода: шитью и переделке простой одежды, белошвейному делу, вязанию и т.п. Много было продавщиц, трамвайных кондукторов, работниц складов, сторожих и уборщиц. Тетьпаня быстро свела знакомство с населением наших квартальчиков, завелись у нее полезные связи по магазинам и складам.

По причине ли визитов к ней опера или каких-то особенностей характера, но жильцы нашего дома предпочитали с Тетьпаней не связываться, и она делала все, что почитала полезным для облегчения своего быта. Ни у кого не спрашивая разрешения, замуровала выход в коридор из закутка, в котором окончил свои дни хозяин дома и который служил жильцам общей кладовочкой, пробила оконце во двор и оказалась владелицей дополнительной "площади". В этой комнатке - маленькой, с низким, скошенным потолком, но все же комнатке - поставила кровать, на которой спала с дочкой, а в главную свою "пускала" жильцов - офицеров, слушателей Военной академии.

Дочь, Маечку, Тетьпаня держала в великой строгости. Мне было трудно представить себе, что эта тихая, скромная девочка могла быть свидетельницей отчетов своей мамы оперу или ее отношений с постояльцами, выходивших за пределы обязанностей квартирной хозяйки.

О том, чтобы Маечка не окончила десятилетку, не могло быть и речи. Девочкой она была старательной и послушной, но на редкость неспособной. Мы всем семейством готовили с ней уроки, и если она изредка получала четверку, Тетьпаня пекла пирог и половину его приносила нам. Каким-то непостижимым для меня образом Тетьпане удалось впихнуть Маечку в университет, но его вытянуть бедная девочка не могла уже никак. К счастью, сотрудники факультета (биологического) полюбили ее за деликатность, готовность всегда выполнить поручение и оставили ее на работе младшей лаборантки. Это было уже прилично, даже престижно.

- Маечка работает в университети, - объявляла Тетьпаня с полным на то правом.

А потом Тетьпаня выдала Маечку замуж, да так толково, что можно было только восторгаться ее могучей инициативой.

Обычно моя соседка проводила отпуск в деревне, где у нее еще сохранилась родня. Возвращалась с припасами солений, "закрученных" в банках "витаминов" и сушеными грибами. А как-то ей выдали путевку в профсоюзный дом отдыха, одно из тех оздоровительных учреждений, в которых на 15-20 крутозавитых женщин средних лет приходилось 1 - 2 захудалых мужичка. Да и те обычно или не просыхали, или не выползали из биллиардной в подвале. Но Тетьпаня не растерялась: помогала "затейнику" устраивать вечера самодеятельности, выплясывала цыганочку, стала душой общества и была очень довольна отдыхом.

Почему-то в этот дом отдыха попал молодой парень, ладный, непьющий и скромный. Он работал где-то неподалеку от нашего дома и учился на вечернем отделении технического вуза. Тетьпаня, которая так раздухарилась в доме отдыха, что, наверное, приобрела некоторый авторитет, сумела сдружиться с этим парнем и привадить его к своему дому. Она настояла на том, чтобы он приходил к ним после работы, кормила обедом и укладывала поспать перед занятиями. Когда он отдыхал или занимался в свободные от института вечера, Тетьпаня выходила в коридор и отдавала приказ: "Чтобы было тихо! Володичка спит!", или - "делает уроки".

Говорю с полной ответственностью, что своим дипломом и налаженной семейной жизнью Володя обязан теще. Хотя у его матери квартирные условия были несравненно лучше, Тетьпаня, зная безответный характер дочери, не отпустила ее от себя и несла все тяготы быта, нелегкого при их скудном бюджете. Офицеров она больше не "пускала" и крутилась, как грешник на сковороде, чтобы было не хуже, чем у людей. Пригодились, конечно, ее многочисленные связи по магазинам, в трудную минуту и подворовывала, в основном из соседских припасов, хранимых в погребе. Соседи помалкивали, но постепенно пристроили к нишам в погребе дверцы с замками.

Возможно, жизнь Тетьпани была бы значительно легче, если бы не изнурительное соперничество с одной из соседок, которую она люто ненавидела за то, что у нее был муж. Лысый, беззубый, намного старше жены, но - собственный. Тетьпане было совершенно необходимо доказать себе и людям, что она живет нисколько не хуже "Валехи" (иначе ненавистная соседка не называлась): Маечка должна была "ходить" не хуже валехиной Райки; все, что приобретала Валеха - кровь из носа! - должно было появиться и у Тетьпани. Этаж замирал, предвидя бурю, если Валеха притаскивала на кухню какую-нибудь хозяйственную обнову. До сих пор помню, что творилось, когда Валеха с деланной небрежностью поставила в кухне на табурет темно-зеленый эмалированный таз. Тетьпаня успокоилась только тогда, когда достала такой же, да еще с цветочком по внутренней белой стороне. Подлинной трагедией была покупка Валехой шкафа. Тетьпане пришлось перекраивать свою "площадь", иначе для "шкапа" не находилось места.

А теперь - несколько эпизодов из наших с Тетьпаней отношений.

Моему сыну - поменьше года. Он накормлен и уложен в постель. За столом мы сидим всей семьей, да еще мой брат с женой. Мальчик бушует и кричит, тянется к нам. Мы исполняем его требование, но он продолжает орать, вгоняя нас в тоску и растерянность. Вдруг открывается дверь и, пританцовывая, покручивая приподнятыми и растопыренными пальцами, напевая что-то немудреное, вроде "Ай, люлюшеньки, люли...", Тетьпаня подходит к нашему тирану, хватает его и, продолжая напевать, уносит. Он любовно обхватывает ручонками ее коричневый платок, слезы на круглых щечках уже кажутся веселыми алмазами, всхлипывания переходят в радостное повизгивание.

- Непостижимо. Абсолютно непостижимо, - недоумевает мой бездетный брат. - Пять человек с высшим образованием, из них двое с учеными степенями, не могут справиться с одним распущенным ребенком. Является баба, которая в лучшем случае окончила семь классов...

- Три, - уныло уточняю я.

- Тем более. И в момент наводит порядок. В чем здесь секрет?

Вскоре является Тетьпаня:

- Дайте его одеялку. Заверну и принесу. Спит, будем из одного в другое перекидывать, проснется и опять задаст жару. Поел у мене винегрету и заснул, как андел.

- Так, может быть, он голоден? - продолжает доискиваться решения проблемы мой брат.

- О, Господи!! - не выдерживает его жена. - Неужели ты никогда не слышал, что детям очень нравится есть не у себя дома?

А то такой случай. Тогда мой единственный уже ходил в школу. Вечером я собралась его купать и увидела на попке прочный пластырь, под которым прощупывались швы. Выяснилось: мальчишки прыгали с крыши сарая в снег. Мой, конечно, не мог отстать и тоже прыгнул, но угодил на железку, которая рассекла ему попку. Он поплелся домой, из штанины подтекала кровь. Тетьпаня увидела это, схватила его и помчалась в Яузскую больницу. Прорвалась без очереди к хирургу, рана была обработана и зашита.

- Что же ты не позвонил мне? Почему не сказал, когда я пришла? - меня лихорадило.

- А Тетьпаня сказала: давай до времени матери не говорить. Распсихуется, а чего теперь-то? Чего надо, все сделано.

Тетьпаня выручала нас и в очень трагические минуты жизни.

Моя мама жила энергично и энергично умирала - рак сглодал ее за двадцать дней. В больницу мы ее не отдали, сами дежурили возле нее; друзья брата, тоже профессора медицины, непрерывно наблюдали за ней. В эти дни Тетьпаня и не подходила к своей лестнице, само собой получилось, что была у нас на подхвате: ходила за кислородными подушками, лекарствами, приносила нам еду, приговаривая: "Подкрепитесь, а то свалитесь".

Когда наступил конец, она не допустила никаких "нанятых" убирать покойницу. Призвала других соседок, и они вместе справились со всеми грустными делами, втолковывая нам: "Нет уж, никаких чужих рук нам не надобно. Мы и головушку ей приберем, как положено... Уж сколько она с нами возилась... днем ли, ночью ли - кто захворает, прибежит со своими трубками да каплями, а уж когда похоронные приходили, всю ночь просиживала с нами... Теперь таких докторов и нетути... Вы уж там, как хотите, а мы по ей панихидку справим, она и нам родная была".

Может быть, хорошо, что мама не дожила до "дела врачей"!

Через двенадцать лет опять пришло горе в нашу семью: умер, и тоже от рака, тридцати шести лет от роду, муж нашей любимой двоюродной племянницы - умница, жизнерадостный, открытый человек.

Был он подполковником, служил в Николаеве, в морской авиации. Совсем мальчиком успел повоевать. Умирал в Лефортовском госпитале. Эльза, племянница, заехала к нам. Все дни и ночи сидела с мужем в палате, а после его последнего вздоха оцепенела.

Соседки заходили пособолезновать, выходили растерянные:

- Сидит, как врытая, не смотрит, не говорит...

- Поголосила бы, попричитала бы, все полегчало бы...

- Может, у них не положено?

- Так уж и не положено! А для чего человеку слезы даны? Размягчить душеньку...

Тетьпаня тихо, но решительно зашла к нам, взяла нежные Эльзины щеки в свои шершавые ладони и твердо сказала:

- Скажи, чего поела бы?

К нашему удивлению Эльза разлепила губы и прошептала:

- Бананов...

Достань-ка в Москве бананов, если их не завезли! Тетьпаня потуже обмотала платок вокруг шеи и молча ушла. Вернулась с несколькими килограммами бананов.

Из оцепенения вывел Эльзу приезд друзей Гарика, военно-морских летчиков, слетевшихся из разных городов и военных частей, как только они услышали о беде. Помня о беспечном отношении Гарика ко внешним атрибутам мундира, они привезли необходимое для траурного порядка: белые перчатки, кортик, новую фуражку. Взяли на себя хлопоты, связанные с похоронами: военным оркестром, прощальным салютом, местом в колумбарии крематория.

По вечерам они приходили к нам. Засиживались за раздвинутым столом до того часа, когда уже ни на какой транспорт не попасть. Тетьпаня, пользуясь своими связями на складах Яузской больницы, раздобыв матрацы и подушки, уходила с Маечкой куда-то ночевать, и мы укладывали ребят вповалку на полах ее клетушек. Перед траурным застольем она звала меня к себе и сообщала:

- Здесь у меня про запас четыре стоят.

- Да мы уже купили, и ребята всегда приносят, спасибо, конечно...

- Там видно будет, - уверенно говорила она и, конечно, была права.

Когда по радио передавали о приближающейся смерти Сталина, жильцы нашего этажа стояли все вместе в коридоре, держась друг за друга, как во время войны. Плакали: кто - навзрыд, кто - истерично, кто - для приличия. Тетьпаня надрывалась в меру, всем обликом показывая, что надо держать себя в руках.

После "разоблачения культа личности" не могла прийти в себя:

- Так верили ему, так верили, а оказалось - гад!

...И шпионила за мной Тетьпаня, и донести готова была, и при случае - утащить у меня что-нибудь. И больше нее никто не помогал в трудные часы. Тайна? Да нет, пожалуй. Ее мироощущение требовало безоговорочной веры в правоту и разумность высшей силы, подменившей собой Бога, десять заповедей да и ближайшего хозяина-барина - советской власти. Служить ей - дело святое. А почему доброй своей стороной своей недюжинной натуры была повернута ко мне, тоже объяснимо.

Одна из причин - женская солидарность: мы обе "тянули" своих единственных в одиночестве. Впрочем, когда мой муж был еще жив, она тоже относилась ко мне дружелюбно. Правда, верная долгу, сообщила участковому милиционеру, что муж проживает у нас без прописки. Мы пообещали стражу порядка уладить это дело, и он, выпив стакан водки, закусив его "конфеточкой", удалился умиротворенный, заверив нас, что с хорошими людьми и сам по-хорошему: ведь он - "не какой-то трубадур", а человек с понятием.

Тетьпаня не жаловалась на финансово-бытовые трудности: все кругом жили так же. А ночную свою неприкаянность переносила тяжело. Когда в соответствующее время года ее кошка металась по коридору, издавая леденящие душу вопли, она ловила ее с криком:

- Ну, стервь! Ну, блядь! Видали - ей надо! А мне, что ли, не надо! Дак ведь не ору на всю Таганку!

И еще думаю, что Тетьпаня к людям ловким, оборотистым и смелым, вроде нее самой, относилась настороженно. Я же, в чем она была безусловно права, отличалась достаточной житейской беспомощностью, наверное, в ее восприятии на уровне убогой. Помощь таким безопасна, дает душе определенное удовлетворение, а ведь чем больше даешь человеку, тем он делается дороже. Она и покупки для меня иногда делала по своему усмотрению: "В кулинарии на углу давали вымя варенное, я и для тебя взяла".

Мы уже жили в Черемушках, когда какое-то учреждение въехало в особняк на Володарке. Мои соседи оказались в подмосковных деревнях, застроенных казармами - "пятиэтажками" и чуть более респектабельными девятиэтажными "башнями". К тому времени у Маечки было уже двое детей, и Тетьпаня добилась для них двухкомнатной квартиры, а себе отдельно - однокомнатной, в которую сумела предусмотрительно прописать одну из внучек.

Тетьпаня и Маечка помнили наши дни рождения и присылали к ним телеграммы, подписанные именами всех членов семьи. А мы, к нашему стыду, их не помнили, телефона у них долго не было, и несколько раз мы ездили к ним без предупреждения. Они так радовались нам, так старались принять как можно хлебосольнее, что было даже немного неловко.

К нашему удивлению, у ребят была довольно скромная мебель - а тогда была эра повального увлечения гарнитурами, "стенками" и какими-то "хельгами". Зато было довольно много книг и... пианино - для девочек, таких же тихих и приветливых, какой была в детстве Маечка.

Провожая нас к автобусу, Тетьпаня торопливо и горячо говорила:

- Слава Богу, хорошо живут. Володька - золотой парень, а у Маечки, сами знаете, характер легкий. Я у себя только сплю: ведь четырех накормить, обстирать, девчонок в школу собрать, на музыку свозить... Им полегче получается, ну, и настроение лучше. У меня жизнь не задалась, пусть Маечка и за мене наживется!

Много лет прошло, а у меня перед глазами, как на хорошо сохранившейся ленте:

...Тетьпаня влетает ко мне: "На Солянке красивые обои выбросили, пошли скорее, а то расхватают! Тебе давно пора ремонт делать!"

...Мой велосипед зимовал в подвале. Весной я решила подкачать шины и прокатиться, а его нет! Через некоторое время приезжает племянник Тетьпанин из деревни, хвалится: "А мне тетка лисапет подарила. Правда, женский, но это ничего, даже удобнее садиться!"

...Входит с видом таинственным и одновременно торжественным:

- Чего скажу. Во флигеле во дворе через дорогу старенькая евреечка живет, седая, ну прямо лунь. Может, видела когда? У ей сын одинокий. Я уже расспрашивала. Он, как это, ну, студентов учит. Нет, не профессор, да, верно, доцент. Поговорю со старушкой. Это почему не надо? Человек образованный, свободный, без хвостов, и по годам подходящий. Смотри, просидишь, потом поздно будет.

...Перед моим отъездом в Черемушки:

- Подари что-нибудь Татьяне на память. Она, как услышала, что ты мне самовар отказала, так в слезы. Покойница, говорит, Софья Абрамовна, мене нипочем не забыла бы... Не говори, что я тебе подшепнула. Вроде бы ты сама надумала.

- Зеркало это ей пригодится?

- Что ты! Неужели нет!

Список выпусков Содержание выпуска

[an error occurred while processing this directive]