[an error occurred while processing this directive]

Список выпусков Содержание выпуска

"ДО" И "ПОСЛЕ"

ИРИНА БЕЗЛАДНОВА (Элмвуд-Парк, Нью-Джерси)

- Татьяна Васильевна, сколько у вас дочерей?

Тишина, и потом невнятное бормотание.

- Татьяна Васильевна, как зовут ваших дочерей?

Ни звука, только Нинино сердце бухает на всю комнату.

Врач выходит в прихожую, Нина - за ней.

- Глубокий ишемический инсульт, - строго говорит врач. - С нарушением речевой функции.


Накануне Т.В., сидя на кухне, показала пальцем на кухонный абажур и вдруг понесла какую-то абракадабру. Она ошеломленно замолчала и посмотрела на Нину, а Нина на нее. Так они помолчали, глядя друг на друга, потом Т.В. сказала:

- Господи, я говорю - абажур грязный, надо выстирать... Что это?

- Давай померяем давление, - предложила дочь. - Давай?

Т.В. покачала головой и снова понесла абракадабру.

Нина проводила врача и вернулась к матери. Т.В. лежала лицом к стене, по всегдашней привычке накрывшись с головой. Из-под одеяла торчала рука, в ней было что-то необычное: рука была голая, с глубокими вмятинами на среднем и безымянном пальцах вместо колец. Оба кольца - обручальное и золотое с брилиантом - лежали на стуле рядом с кроватью. Нина поняла, и сердце взбрыкнуло и подскочило к горлу. Она проглотила его и села на кровать.

- Мам, что это ты выдумала?- сказала Нина, как она думала, бодрым спокойным голосом. - Я тебя не узнаю, мам...

Т.В. молчала. Она молчала о том, что жизнь кончена, во всяком случае такая жизнь, когда стоит носить кольца на руке с маникюром.


Нина прижалась лицом к материнским голым пальцам.

- Не надо, мам... - попросила она. - Я знаю, о чем ты вспомнила - ты о дяде Севе вспомнила, да? Так когда это было? Десять лет назад это было. Ты что же думаешь - медицина стоит на месте? А еще врач... Ты меня слышишь, мам?

Т.В., не шевелясь, лежала лицом к стене, а Нина, как истукан, сидела рядом и смотрела на тускло поблескивающие кольца.


Так это началось и положило непереходимую грань на всю их жизнь: теперь все делилось на "до" и "после". "До" был уход Т.В. на пенсию. Событие немаловажное, особенно если учесть, что Т.В. проработала в системе работников водного транспорта пятьдесят лет - от регистратора до заведующей отделением детской поликлиники водников. Она бы пошла и дальше - помешала война. Тут можно бы вспомнить семнадцатилетнюю черноглазую регистраторшу, которая не могла усидеть на месте, особенно летом, и как-то раз не удержалась и залезла на дерево, которое росло и зеленело прямо под окном. И конечно, именно в эту минуту заявился пациент и увидел ее на дереве. А Т.В. - тогда просто Таня - растерялась, увидев его через раскрытое окно, и сказала "официальным" тоном:

- Вы ко мне, товарищ? Одну минуточку, сейчас я спущусь...

Потом были техникум и медицинский институт, и появилась на свет детский врач Невзглядова - черноглазая, круглолицая, с широкой белозубой улыбкой наготове. Став женщиной, она как-то умудрилась остаться Танюшей из регистратуры; и эта "узнаваемость" сохранилась у нее на всю жизнь.

Вы могли открыть семейный альбом и увидеть старую фотографию: на крыльце загородного дома сидит семья - полковник царской армии, круглолицый с маленькими усиками, его жена, с волосами "валиком" и стянутой корсетом талией, и совсем крошечная рядом с огромным сернбернаром девчонка в белом капоре, лукаво опустившая глаза и улыбающаяся уголками пухлогубого рта. Вам достаточно беглого взгляда, чтобы понять - ну, конечно, это она, Т.В., какие могут быть сомнения...

Так, меняясь и оставаясь прежней, Т.В. лечила детей работников водного транспорта. Она лечила их истово, с полной отдачей, как делала все в жизни. Как-то во время ночного дежурства она всю ночь проносила на руках "тяжелого" малыша, как если бы была больничной нянечкой тетей Пашей. Она лечила и нянчила, и не заметила, как прошло пятьдесят лет.

А проводили ее на пенсию более чем скромно: на очередной летучке в отделе "разное" главный врач поликлиники вручила ей фигурку фарфорового верблюда, опустившегося на колени, и пошутила:

- Этот верблюд шел-шел и немного устал. Но он отдохнет, встанет и пойдет дальше. Так и наша Т.В....

И все зааплодировали и заулыбались. И все. Дескать, жизнь идет своим чередом и в ней полно проблем, а если кто устал и опустился на колени - что же, пусть отдыхает. И пожелаем здоровья и долгих лет жизни... Т.В. показала Нине верблюда и рассказала про шутку главного врача, но было видно, что она обескуражена, что ждала чего-то другого... Это было "до" - и "до" была попытка Т.В. приспособиться к пенсионной жизни: она азартно бегала по магазинам и сумками тащила домой все, что попадалось, - и сваливала на кухонный стол. А потом садилась рядом и не знала, что с этим делать. Она не умела жить на пенсии да и успела-то прожить на ней всего три года - и началось "после". "После" была больница, и на больничной койке Т.В. тоже лежала лицом к стенке и не хотела жить дальше.

А в типовой однокомнатной квартире через три квартала от дома, в котором жила Т.В., другая женщина, узнав об инсульте, легла на кровать и повернулась лицом к стене. Ее звали Верой Петровной, и она была ровесницей и подругой Т.В. Она легла и пролежала до темноты, не отвечая на увещевания мужа, а потом заснула и увидела сон...

Ей было десять лет, и она ехала в поезде со своим отцом. В поезде пахло гарью и свежим ветром из окон, а отец почему-то выглядел так, как в последние годы жизни, хотя ей было только десять лет, но это ничему не мешало. Поезд остановился, и они с отцом вышли на залитую солнцем платформу, на которой никого не было, кроме высокой стройной женщины с волосами "валиком", из-за спины которой кто-то выглядывал. Это была Таня, Татьяна-Обезьяна, ее подружка. Она ничего не говорила, а просто, сияя черными глазами и улыбкой "от уха и до уха", выглядывала из-за спины матери - встречала. И это было счастьем.

На другой день, проснувшись, Вера Петровна сказала мужу:

- Я пойду к Тане в больницу.

Муж стал ее отговаривать, уверяя, что это невозможно, потому что произведет на Веру Петровну тяжелое впечатление и, принимая во внимание ее сердце, может кончиться плачевно.

- Там Нина и Вадик, они делают все, что нужно! Ты ничего не поправишь, Веруша, а только изведешься... Ты должна подумать о себе, о нас.

И он нежно гладил и похлопывал ее плечо и часто моргал.

- Ты помнишь, как мы встретили Кита в поезде летом сорок третьего? Он возвращался из Елабуги, от Тани... помнишь?

- Ну, конечно, я помню, - сказал муж. - Это было, когда осколком убило Нору Вакс, и Кит вернулся к Тане и ездил к ней с фронта в Елабугу, где она была с детским домом в эвакуации. Я же все помню, ну что ты!

- Испортил ей жизнь, - глядя мимо мужа в окно, сказала Вера Петровна. - Вернулся, родили Нинку, а потом опять сбежал. Крахмальная душа! Могла бы устроить свою жизнь, если бы не этот осколок: там, в Елабуге, был один врач... до осколка.

- Дался тебе этот осколок... Ты же знаешь: она всю жизнь любила Никиту.

- И дура, - сказала Вера Петровна и заплакала.

Она сидела, очень полная, с жидкими коротко постриженными волосами, и промокала лицо размокшей бумажной салфеткой.

- Давай, вот что, Веруша, давай съездим в Тярлево, - сказал муж. - Пора готовиться к дачному сезону... Поедем, а?


Через три недели Татьяну Васильевну выписали домой. В день выписки она вдруг сказала, показывая на прикроватную тумбочку:

- Тумбочка, - и в первый раз немножко улыбнулась.

Но дальше "тумбочки" не пошло: Татьяна Васильевна пыталась что-то сказать, но чувствовала, что несет чушь, - и замолкала. Она стала стесняться людей: если в квартиру неожиданно звонили, она уходила в свою комнату и закрывала дверь. И не расставалась с книжкой, которую ей дал логопед. Водя линейкой по строчкам, пыталась читать, изводя себя и Нину. По совету того же логопеда они заново учили название разных предметов. Например Нина показывала матери синюю фарфоровую чашку, из которой та пила вот уже сто лет, и внятно произносила:

- Чашка.

- Чашка, - старательно повторяла за ней Татьяна Васильевна.

- Чашка.

- Чашка.

А через пять минут она опять не знала, что это такое...

Как-то Нина сидела на кухне, а Татьяна Васильевна была у себя и что-то подозрительно долго там задержалась. Нина подошла к ее двери и заглянула в дырочку, специально отскобленную в матовом стекле, чтобы можно было, не беспокоя мать, посмотреть - как она. Нина увидела, что Татьяна Васильевна стоит на коленях на прикроватном коврике и бьется головой о спинку кровати. Нина ворвалась в комнату, опустилась на колени рядом с матерью и прижала к груди ее разлохматившуюся голову.

- Там, - сказала Татьяна Васильевна и показала на открытое окно, - туда!

- Если ты это сделаешь, - прошептала Нина, - я тоже это сделаю, поняла?

И Татьяна Васильевна закивала и замотала головой: отвечала, что поняла, и обещала, что не будет.

Вот так они и жили "после". Выпадали и светлые минуты... Нинин муж Вадим обожал тещу и звал ее "мамка".

- После мамки я люблю тебя больше всех, - шутя говорил он Нине.

Но она подозревала, что так оно и было.

Если Татьяне Васильевне становилось хуже, и она не вставала, он, перекинув полотенце через руку, на подносе тащил еду в ее комнату и с возгласами "что угодно-с?" и "как прикажете-с" ходуном ходил около кровати и не успокаивался, пока отзвук прежней, от уха и до уха, улыбки не появлялся на лице тещи. Или, если ей было полегче, он устраивал концерт. Татьяна Васильевна садилась в качалку, Нина - на диван, включали магнитофон, и Вадим выдавал свой коронный "балетный номер". Он так высоко подпрыгивал, "суча ножонками", и при этом так парадно улыбался и пучил глаза, что обе они плакали от смеха.

Еще они пели.

У Татьяны Васильевны был приятный звучный голос, и она любила революционные песни и песни военных лет, а среди них выделяла "Там вдали за рекой" - с ней у Нины было связано одно сильное воспоминание. Надо сказать, Татьяну Васильевну обожал не только зять, в ней души не чаяли водопроводчики, электротехники, маляры - и по вызову в их квартиру приходили сразу и почти трезвые. Как-то Нина вернулась с работы и застала такую картину: Татьяна Васильевна, опершись на руку, сидела за кухонным столом и выводила свою заветную "Там вдали за рекою погасли огни", а нестарый рябоватый водопроводчик дядя Витя сидел на полу под раковиной и, приклеивая к стенке отвалившийся кафель, вторил ей: "В небе ясном заря догорала"... Нину заметили не сразу... Тот же дядя Витя год спустя неофициально приобщился к их жизни. Была зима, Татьяна Васильевна упала у себя в комнате, открывая форточку, и сломала ногу. Белая от боли, она сидела на полу, а Нина, по счастью оказавшаяся дома, то прикладывала лед к ее ноге, то кидалась к аптечке за корвалолом. По "скорой" приехала молодая рыжая докторша - одна, без санитаров и носилок, осмотрела ногу, наложила временную повязку и вдруг обиделась:

- Ей-Богу, - сказала она, - зима, скользко, все падают и все ломают, а Вы, не выходя из дому, в своей собственной комнате... Ей-Богу!

- Она не нарочно, - объяснила Нина.

- Все не нарочно... - парировала докторша и, не глядя на Нину, добавила. - вы вот что - берите ее под руку с левой стороны, я - правой; сломанную ногу можно подогнуть, а на здоровой вприпрыжку...

- Вы что - серьезно?- не поверила Нина. - Мы живем на четвертом этаже. У нас дом без лифта.

- Знаю.

- У нее перелом, в лодыжке...

- Вижу.

- Она врач, - вспомнила Нина. - Педиатр, из системы водного транспорта...

- У меня отец водник, - отреагировала докторша. - Баржу водил - "Днепропетровск", сейчас на пенсии.

- Так, значит, это вас мама таскала тогда на руках всю ночь? - вдруг спросила Нина. - Вместо нянечки тети Паши?

- Зачем таскала?- удивилась рыжая. - Какая тетя Паша?

- Она совсем не похожа, - слабым голосом вступилась за докторшу Татьяна Васильевна. - Тот был мальчик.

- Вот видите! - ничего не поняв, почему-то обрадовалась та. - И вы напрасно сердитесь - что я могу? Санитаров не хватает, носилок тоже... Все переломались вдрызг. Вот что, - доверительно, наверное, как водник воднику, добавила она, - вы же знаете кого-нибудь в доме? Я имею ввиду соседей мужского пола...

Не дослушав, Нина выскочила на лестницу и сразу натолкнулась на дядю Витю. Она сбивчиво объяснила ему ситуацию, и он без лишних слов повернул к их квартире, молча подошел к Татьяне Васильевне, присел на корточки, взял ее под коленки и снес к машине скорой помощи.

Так вот, еще в хорошие минуты они пели дуэтом, Нина - со словами, а Татьяна Васильевна - без слов точно, не фальшивя, вела мелодию.

За месяц она стала белой, как лунь, а раньше упрямо красила волосы, хотя Вадим уговаривал ее не красить.

- У тебя же черные глаза, мамка, - умолял он. - Черные глаза и седые волосы! Это же высший класс...

Но Татьяна Васильевна не слушалась, она хотела быть молодой: черноглазой и черноволосой. Хотела и была. Еще прошлой зимой, отправляясь после очередного криза в санаторий "Черная речка", она не удержалась и скатилась на санках, лежа на животе, с довольно высокой горки - и врачи снова уложили ее в постель. В больнице соседка по палате звала Татьяну Васильевну "Ваша бабуля".

- Ваша бабуля, - говорила она Нине или Вадиму, - тишайшая душа: в палате ее не слышно.

И это было не про Татьяну Васильевну - и то, что "бабуля", и то, что "тишайшая душа".

Вера Петровна несколько раз в неделю звонила узнать - как Татьяна Васильевна.

- Нормально, - говорила Нина. - Передает тебе привет. Тебе и дяде Павлу.

- Как привет?- терялась Вера Петровна - Какой привет?

- Пламенный. - говорила Нина.

- За что ты ее так?- упрекал Вадим.

- За маму, - непримиримо отвечала Нина. - Она ее ждет, ее, а не телефонные звонки.

А Вера Петровна сидела у себя на кухне рядом с телефонным аппаратом и тщательно оттирала на нем несуществующее пятно. Рядом стоял муж, успокаивающе похлопывал ее по спине и виновато моргал.

Однажды дождливым утром раздался телефонный звонок, и Нина услышала голос Веры Петровны, он дрожал и вибрировал, потому что дрожала и вибрировала ее душа.

- Нинуля, она мне звонила... Таня, мама твоя... слышишь?

- То есть как звонила? - теперь была Нинина очередь теряться и не понимать...

- Только что, ну минут десять назад!

- А я где была?

- Не знаю, может быть, в ванной или в туалете...

- И что? Как это было?

- Ну, я узнала ее голос... правда, она назвала меня "Севушкой", но это неважно!

- Она и Вадима зовет "Севушкой", она говорит ему: "Севушка", а Вадим:

- Я за него!

- И пусть... Но она вспомнила мой номер или нашла его в телефонной книжке - все равно, она позвонила... понимаешь?

На следующее утро, только Нина накормила своих завтраком, зазвонил телефон.

- Нинуля, это я, - сказала Вера Петровна. - Как вы там?

- В порядке, спасибо.

- А как ты посмотришь, если мы с Танюшей немного прогуляемся? Чудесное утро...

В это действительно прекрасное утро Вера Петровна вела "последний и решительный бой" со своим мужем и разбила его наголову.

- Ответь мне на такой вопрос, сказал она ему. - Сколько лет я дружу с Таней?

- Что-то около шестидесяти?

- Шестьдесят пять, - уточнила Вера Петрона. - Представляешь?

- Я представляю. - сказал муж.

- Мы дружим всю жизнь, всегда... Это много- всегда? И каждый раз, когда у неё криз, и сейчас, когда похуже, чем криз, ты хлопаешь меня по спине, как корову, и говоришь, что я должна подумать о себе... о нас. И я соглашаюсь, как корова. Все. Можешь больше не хлопать. Знаешь, что я сейчас сделаю? Я оденусь и пойду к Тане, и мы пойдем гулять. Вдвоем.. А ты сиди дома и думай о себе.


Она шла к знакомому дому через три квартала не спеша, давая себе время подготовиться к тому, что сейчас увидит другую, новую Таню; и все равно, задохнувшись от лестницы без лифта, нажала кнопку звонка, так ни к чему и не подготовившись. Дверь открыла Нина, а за ее спиной стояла Таня, в зеленой шерстяной кофте, которую сама связала прошлой зимой. Стояла и смотрела на Веру Петровну запавшими черными глазами. Она была совсем седой.

- А вот и я. - сказала Вера Петрона. - Здравствуй, Татьяна-Обезьяна!

Нина посторонилась, и они обнялись, крепко-крепко, как и полагается после долгой разлуки.

Потом Вера Петровна критически оглядела подругу и велела:

- Помажь губы - где твоя помада?

И Нина кинулась в комнату Татьяны Васильевны - искать.

Глядясь в зеркало в прихожей, Татьяна Васильевна привычно провела помадой по губам, потом облизнула их и, как всегда, слегка поджала, так как считала, что они у нее слишком полные.

- Другой камуфлет, - сказала Вера Петровна. - А где кольца?

Нина опять опрометью кинулась и принесла: обручальное и тоненькое золотое с бриллиантом.

Потом Нина с Вадимом смотрели из окна, как они идут под ручку через двор в сторону сквера, обе полные, Вера Петровна побольше, Татьяна Васильевна поменьше, в похожих плащах и панамах. Обернулись, подняв головы, помахали им рукой, и пошли дальше.

Список выпусков Содержание выпуска

[an error occurred while processing this directive]