[an error occurred while processing this directive]

Список выпусков Содержание выпуска

ЭРМИТАЖИК

АЛЛА ХОДОС (Сан-Леандро, Калифорния)

Несколько картин из частной коллекции

Бизнесмен из Санкт-Петербурга Виталий В. купил себе дом в Беркли с видом на Университет. И когда, в редкие перерывы, весь опутанный телефонно-компьютерной сетью, он в рассеяньи подходил к окну, ничего хорошего, кроме Университета и студентов, терпеливо жующих свои хот-доги, он не видел.

А бывало, с наступлением заката закроет на минуту глаза усталый предприниматель и чувствует, что проваливается в ленинградский сугроб. И снежинки падают на калифорнийскую эдемскую весну.

Но самой нестерпимо манящей вещью в сумеречных помрачнениях его сознания был иней. Иней, зараза, выписывал такие штуки, холодные в своем законченном совершенстве и совершенные в холодности своей, что ни один земной художник, будь то Пластов или Игорь Эммануилович Грабарь, передать бы, конечно, не смог. Иней был единственный петербургский. Представлялась порой купчиха в русской парной бане, но даже и на ее горячих плечах сверкал иней, наподобие мантии.

"Все, - подумал Виталий. - Жены у меня постоянной нет - о детях речь не идет. Деньги у меня есть, душа нестерпимо ноет. Но политикой себя не запятнаю. Какой выход в этой ситуации?"

И он страстно увлекся коллекционированием. Покидая свои пенаты по три, а то и по четыре раза в год, он ездил по расхлябанным колеям родины и вывозил в Америку ее неизвестную культуру. Иногда он наведывался в трущобы Бруклина и брал оттуда.

"А вдруг пропадет?" - переживал иногда Виталий. Придут рэкетиры и порежут все, как резали Илью Ефимовича. В Беркли он наведывается редко, но ни в чем нельзя быть уверенным в наше время русскому предпринимателю.

"Так хоть в слове воспроизведу, - решил Виталий. - Рукописи не горят, а я еще для верности в несгораемый шкаф положу".

Максим Вольский. Песня купальщицы.
Картон, акварель.

Волосы - лучшее в этой картине. Струятся: вода, волосы, солнечный свет. Свет играет волосами: волосы - свет - волосы. К тому же она поет. Многие смешно поют под душем. Она поет детским звонким голосом. Теплая сырость улучшает голос. Она - словно птичка в клетке душевой комнаты. У нее длинный нос, маленькие губы, и, может быть, она станет всего лишь сварливой свекровью. Но нельзя знать наверняка...

Вероника Бенсон. Ялта в лунном блеске.
Холст, масло.

Последний человек покидает побережье. Это фотограф с обезьянкой. Мы видим сутулую фигуру лысого фотографа, и мы видим усталое личико обезьянки. Она любит публику, смотрит на вас и не хочет расставаться. Фотограф почти ушел. Галька хрустит у него под ногами. Передышка. Вы видите: в нижнем правом углу ночной свет льется по прихоти художницы на бумажные стаканчики и прочий мусор, будто этот дневной шлак - бог весть какое-то золото. А море, черное и застывшее, словно кофейная гуща, почти не впускающее в себя свет - это странное море. По нему, огромному, только гадать - будет ли что-нибудь еще после этой ночи.

Неизвестный художник. Вилли. Портрет собаки.
Холст, масло.

Глядя на этот портрет, вспоминаешь классика: "Волос у Вилли вылез, живот у Вилли влез". Это портрет эпохи поздней Перестройки, выполненный скупыми, выразительными красками. Окна распахнуты, но длинная очередь заслоняет свет. Слишком многого не хватает, прежде всего пищи и любви. Даже хороших красок не хватает художникам.

Худощавая дворняжка смотрит серьезным получеловеческим взором. Толстая, бессмысленная старуха, из тех, что выживают во все эпохи, смутно виднеется на заднем плане, с корявой кухонной утварью в руках.

Чувствуешь, что век Вилли будет недолог. Лучшие дни он проведет у ног стоящих в очереди, играя с детьми. Одна девочка заболеет собачьей болезнью микроспорией, и окажется, что зараза - от Вилли. Он уснет от инъекции.

Слава Бобр. Портрет солдата.
Холст, масло.

Изображен стоящий солдат.

Слава пишет свои стихи в правом углу картины чрезвычайно мелкими буквами, и мне приходится брать лупу, чтобы разобрать Славины каракули.

Владимир Кнут. Портрет разведчицы.
Бумага на ткани, акварель, гуашь.

С большой осторожностью пишет художник портрет старой шпионки. Важно, чтобы в его героине не узнали реальный прототип, уничтожавший списки. Художник искажает и без того смутные черты: парик сползает на глаза, сами же глаза наполовину закрыты бельмами. Рот провалился, но плотно сжат. "Нашу правду не задушишь, не убьешь", - мысленно произносит рот. Так и лезет зрителю в лицо прямолинейный замысел художника.

Он и сам не любил свою картину. Я купил ее на память не ради художественных прелестей, а ради той славной женщины, которая в действительности была моделью живописца.

Это старая стройная женщина, бежавшая в страну "третьего мира" после разоблачения. Она вся какая-то слоистая: прилипнет вроде бы и полюбит, потом отслаивается, меняет кожу, намечает новый объект и липнет опять. К следователю, который выбил ей два передних зуба, к мужу-летчику, растаявшему в небе, к плешивому бухгалтеру, скончавшемуся от инфаркта в лифте, и, наконец, уже навечно, к теневому магнату "третьего мира". К тому времени она уже превратилась в кусочек пергамента и годилась магнату в матери; он мог положить в конверт такую мать и отправить куда-нибудь подальше; но она знала, что ее дело - пригождаться и при каждом удобном случае напоминала магнату об этом.

Пальцами не толще ниточек она плела и плела невидимую паутину и бросала ее наудачу, ведь заказчиков не было, все думали, что она умерла. Она работала ради любви к искусству и магнату. Она не гнушалась ничем: собирала пыльцу материнских упований и любовных утех, денежных банкротств и вооруженных нападений. Она прислонялась к стенам в коридорах власти, желтая на желтом, незаметная, и вожделением подсматривала судороги уходящих режимов.

Магнат уже не знал, что делать: коллекция росла, мамаша сморщивалась. С горя он запил.

В состоянии прострации он продал любимую женщину Вовке Кнуту из России, но тот, находясь в поиске, спрятал ее пока за старыми мольбертами и только за большие деньги показал мне.

Картина дрянь, но художник способный.

Александр Грив. Подруги.
Холст, масло.

Изображены две девушки, лет по девятнадцать, одна кушает с большим аппетитом, другая, усмехаясь, смотрит. Рядом стоит мать усмехающейся, но, в свою очередь, вот-вот готовая заплакать. Скрытый смысл заложен в картине. Дело в том, что девушки - студентки, живущие нередко впроголодь в могучей стране. Их семьи - среднего достатка, но деньги, отпущенные на питание, девушки обычно тратят на прическу, на маникюр и кинофильмы.

Девушка, которая кушает, жалеет подругу и ее плачущую мать. Та, что с усмешкой, влюблена без надежды. А та, что ест, вовсе нет. Аппетит происходит у нее от волнения. Ей еще не пришлось полюбить, вот она и волнуется, набираясь сил.

Однако художник, вместо того, чтобы разработать представшие перед ним типы, тщательно выписывает мещанское убранство квартиры. Фигуры людей он намеренно ставит в тень, зато выпячивает убогие горшочки, открытки, занавесочки, чтобы показать, какие убогие интересы у всех его героев. Художник, ты не прав!

Михаил Воскресенский. Политический климат.
Бумага на картоне, гуашь.

Изображены небоскребы, на крышах которых стоят румяные люди и пускают в воздух самолетики, бумажные цветы, гирлянды. Внизу другие, бледные люди, прикрывая головы чем придется - большими портфелями, целлофановыми пакетами, руками,- разбегаются. Прочь от того места, куда комом, со стремительностью метеорита, падает все это.

Красномордые на небоскребах дуют, чтобы сердечные послания народу летели, как птицы мира, легко и свободно; но бумажки не летят, они обрушиваются; может быть, в них завернуты камни.

На земле полная неразбериха. Один, с обвисшими усиками, лезет в канализационный люк. Другой, низкого роста, забился в ящик от мусора. Третий просто забился на земле. Изобретательная дама раскрыла зонтик. Несколько бесстрашных молодых людей натянули огромную рыболовную сеть - надеются, что поможет. А головы покрыли, чем придется - как все вокруг.

Александр Нувый. Размолвка.
Бумага, акварель.

Прижались друг к другу мокрыми спинами, чтобы после вчерашнего не смотреть в глаза. С большим восторгом они смотрят - каждый в свою сторону. И хоть справа и слева, сверху и снизу, а также справа-сверху и слева-снизу все один и тот же, вымышленный Сашей пейзаж: море, солнце и по тридцать три тысячи одинаковых камешков с каждой стороны; они смотрят независимо - каждый со своим восторгом в свою сторону.

Слава Бобр. Смерть Анненского.
Холст, масло.

Изображен лежащий поэт.

Почти лес. Только со скамейками и лужами свежего асфальта. Слышен дикий шум бубнов, баянов и суматошного катания на заграничных каруселях. К тому же - шум сосен.

А они все идут. В искусственном шелке и кримплене, в газовых косынках и желтых цепях, с одинаковым выражением готовности к любому счастью. Все идти, да идут, иногда - с расстегнутой сумочкой, иногда с пятнами травы на платьях.

Слава Бобр. Бросающий вызов.
Холст, масло.

Изображен сидящий думающий человек.

Слава Бобр. Любимый предмет.
Холст, масло.

Почему я люблю это полотно Славы. Девушка похожа на студентку нархоза Наташу, которую я в той жизни слишком хорошо знал. Но она обозначена лишь намеком, и, в сущности, похожа на кого угодно.

В центре картины сидит художник перед зеркалом, но видит в нем Наташу, тревожно глядящую в ответ.

Итак, перед нами: спина художника, его взгляд в зеркале и Наташа, сотканная из воздуха, тоже в зеркале. По краям картины грубодеревянный стол, на нем валяются тюбики с краской, выжатые наполовину, и верные художнику вещи: китайский чайник, давно безносый, простые глиняные вазы с отбитыми краями, бутылки с густой и темной зажигательной смесью,- и все это в неверном свете свисающей с высокого чердачного потолка лампочки, которая качается, словно маятник.

Николай Казанцев. Я вечером шел по улице...
Холст, масло.

- Я вечером шел по улице,- словно говорит нам художник. - Падал снег. Улица была безлюдна. Но светились окна. Сразу все окна во всех домах. Словно дома смотрели в глаза друг другу. Это была теплота. Зимняя теплота, в которую можно укутаться, как в шубу. Берлога для счастливого медведя.

И снег был человек. И темнота. И каждый дом смеялся, устраивал сцены, ворчал, как старик, собираясь в вечность.

Иван Гок. Уборщики картофеля.
Бумага, акварель.

Сентябрь. Деревня пахнет картошкой. Душен воздух сельского клуба. Первый курс: никто друг о друге толком не знает. Многие танцуют с закрытыми глазами. Сладко болят отдавленные пальцы. Но картофельная пыль, словно исподтишка, уже ложится на лица.

Анатолий Бессонов. Снегопад.
Бумага, акварель.

Картинки небольшие, тем не менее это триптих. На первой - люди, взявшись за руки и глядя себе под ноги, механически ходят вокруг голого дерева. На второй они начинают судорожно двигаться, закидывая ноги друг другу на плечи, словно их дергают за веревочки. Снежок, небесное успокоительное, исправно падает с неба. В третьей части люди, как заведенные, продолжают свой ритуал закидывания ног, но лица их искажены восторгом. Снег, подхваченный ветром, воем, огромные сугробы падают с неба. Оргия снега. Некоторые хватают охапки манны небесной, прячут в них лица и рыдают. Многие ложатся на землю - а ведь это верная гибель, но им все равно. Другие машут руками и головами, им кажется, что так они могут полнее представить себя, принять на свои плечи.

Пациенты нервной клиники гуляют перед Новым Годом. Наутро здесь будет снежная равнина.

Слава Бобр. Петербург. Иней.
Бумага на картоне, пастель, золото, серебро.

На обратной стороне надпись: "Виталику. Дружески". То есть мне. Храню за шторкой, чтобы не привыкнуть. Зимний Дворец со своими золотыми завитушками, весь в инее, позолота только просвечивает: зима, а тепло.

И, как водится, мгла, ползущая - мы знаем откуда - с чердаков, подвалов и неистребимых петербургских углов. Фонари и луна бессильны несколько рассеять и бледнеют, второстепенные. А вот иней побеждает. Он свободно скачет по дорожкам, поверх мглы, смягчая ее абсолютный характер. Он едет на ней, погоняет, командует, отчего она съеживается и сама себя страшится.

Список выпусков Содержание выпуска

[an error occurred while processing this directive]