[an error occurred while processing this directive]

Список выпусков Содержание выпуска

ЦЕНА РАЗЛУКИ

ЮРИЙ БЕРДАН (Элмхерст, Нью-Йорк)

В первые дни своей иммиграции, в девяностом, вглядываясь в полузабытые лица давних друзей и соучеников, ведя ненасытные разговоры с давно невиденными родственниками, бывшими коллегами, старыми или совсем свежими знакомыми, я не мог избавиться от ощущения, что общаюсь с людьми из прошлого. Нет, я не имею в виду какой-либо изъян, возникший в них от перемены пейзажей и образа жизни. Совсем наоборот: подавляющее большинство из них явно преуспело, правда, заплатив за это чисто американскую цену.

Я не задумывался тогда, да и просто не представлял себе, что могут существовать в природе какие-то хитрые материи, вроде психологической адаптации, "общинных ценностей", проблем сохранения в последующих поколениях культурной идентификации и прочего-подобного. А если что-либо из такого и залезало в уши, то воспринималось как нечто абстрактное, из разряда "с жиру", и казалось на фоне американских улыбок, витрин и туалетов сущей абракадаброй. Вполне естественно: все это - чисто эмигрантское изобретение, и для человека "постороннего" - что проблема черных галактических дыр для четырнадцатилетней матери-одиночки из Южного Бронкса.

Рисунок Нино Леселидзе

Теперь же, когда витрины и операционная стерильность туалетов стали привычной обыденностью, а улыбки - формально-ритуальным аксессуаром окружающего быта, я осознал, насколько она, эта "абракадабра", органична, важна здесь для тех, кто пытается не просто занять удобное место за американским столом, а найти свою человеческую, личностную доминанту под загадочными американскими звездами.

А зыбкое мое впечатление зиждилось на том, что встретился я с людьми, одновременно живущими в двух разных измерениях; одно из них формировалось окружающей их американской реальностью и диктовалось правилами новой игры, другое же определялось прошлым "доотъездным" бытовым и культурным опытом, не говоря уже о генетическом, в буквальном смысле впитанном с грудным молоком.

Мы, тогдашние советские, пройдя первую сумбурную стадию перестройки, здорово изменились. Постепенно смелея от безнаказанности, словно трогая осторожным пальцем нагретую поверхность, мы костерили КГБ, материли партию, посмеивались над советской властью - и не шепотком, и не на кухнях уже, а со страниц захмелевших от бесцензурности газет и наиболее храбрых журналов, с подмостков сцен, трибун всевозможных собраний, митингов и съездов; в республиках настойчиво заговорили о национальном возрождении, реальном суверенитете и даже о полной самостоятельности. Искрились публичные дискуссии о свободе эмиграции, многопартийности, о целесообразности "социалистического выбора", стало легитимным и расцвело буйным "липовым" цветом частное предпринимательство в уродливой тандемной связке с тоталитарной государственной экономикой... Партийные работники старались не афишировать свою профессию и подбирали новые места работы. Властные структуры притихли и вроде бы съежились в судорожном ожидании... На окраинах страны уже постреливали, армейские саперные лопатки раскалывали черепа женщин, кое-где озверевшие толпы беспрепятственно и в массовом порядке вспарывали животы "чужакам" и сжигали их жилища.... Все, что казалось еще совсем недавно абсолютно немыслимым, становилось нашей жизнью, обнадеживающей или кровоточащей реальностью, и мы в нее, эту новую реальность, врастали возбужденно, взвинченно, но естественно...

По ту сторону еще не расшатанного забора, тем, кто выехал из, казалось бы, на века замумифицированного единообразия и монументальной устойчивости, происходящее с нами представлялось неожиданным камнепадом с голой горной вершины - не осмыслить, и не понять.

Для нас же процесс имел определенную динамику, и она исподволь формировала в нас иную психологию. Иную по сравнению с той, прежней, увезенной в себе в дальние заокеанские дали нашими более решительными, иногда более везучими или просто более "безгрешными" перед советской властью близкими и друзьями.

Они, составившие "третью волну" иммиграции из СССР, длившуюся с конца шестидесятых до начала перестройки, оборвав свой текущий исторический опыт на каком-то определенном политическом, экономическом или эмоциональном рубеже, остались в своей "советскости" на "точке отъезда". Равным образом не избежал этой участи и тот, кто покинул пылающую родину семьдесят семь лет тому назад, и не избежит, кто сделает этот судьбоносный для себя шаг во времена будущие.

Люди, эмигрировавшие из Советского Союза, скажем, в году семьдесят шестом, могли лет через десять вернуться в ту же страну, почти не изменившуюся, если иметь в виду жизненный уклад, нравы и порядки, к людям с той же массовой и индивидуальной психологией, устремлениями, настроениями и отношениями... Те же, кто не был там последние четыре, шесть, восемь лет, сходя с самолетного трапа на шереметьевский бетон, убеждаются, что он - единственно оставшийся неизменным. Та знакомая привычная жизнь, какой бы она не была лично для нас - ужасной, сносной, хорошей, в светло-синюю крапинку или зеленую клеточку - закончилась четыре, шесть, восемь лет назад. Эти годы, перевернувшие перекорежившие страну не только в политико-географическом смысле, а и в укладном, ментальном, - это не наши годы. Это чужие годы другой страны. С другими порядками, нравами, обычаями. С другими людьми. И все, что нам кажется волнением и болью за судьбу и самое выживание нашей оставленной родины, - это по большей части честная, искренняя, но сторонняя боль. Это болельщицкие страсти с верхних рядов трибун...

Мы, "русские", кого вынесли сюда волны и потоки разных порядковых исчислений, приехали практически из абсолютно разных стран и поэтому в одних случаях незримо, а в других позаметней отличаемся друг от друга. Даже родные братья и сестры, встретившиеся со слезами через годы разлуки, не говоря уже о просто знакомых и земляках. И думаем мы слегка различно, и говорим на чуть разных языках, и туманится между нами некоторое непонимание, что видно явственно из застольных споров, из межсемейно-родственных разговоров и раздоров, из касающихся эмигрантского бренного бытия газетных дискуссий и перепалок. Мы в некотором смысле не только из разных "волн", разных стран, но и из разного времени... К нему и привязаны крепко-накрепко наше мироощущение, поведенческие и оценочные стереотипы, полученные в специфической конкретной ситуации.

Иммигранты шестидесятых - первой половины восьмидесятых годов были во власти магических ощущений, попав в неизведанный красочный мир, резко, безапелляционно и во всем контрастирующий с тем монотонным и тягомотным, который они бросили. Запах и цвет этого контраста, этой полярности, чувство судьбоносного перевоплощения, ощущение первого свежего вдоха сохранилось в них до сей поры. У них свое, в некотором роде ностальгическое, отношение к Америке, к ее институтам, к ее духу и имиджу.

Непохожими ощущениями и настроениями пронизаны эмигранты последних лет. Их отношение к Америке и к своей новой жизни более прагматично, оно лишено и капли того отличавшего их предшественников восхищения и пиетета. Они приехали, если рассматривать вопрос не с сугубо утилитарных, а с принципиальных позиций, из страны той же экономической и общественной конструкции. Из страны свободы, изобилия, нравственной вседозволенности, возрастающей преступности и вожделенного капитализма. Неважно, имели они возможность пользоваться свободой, изобилием и капитализмом или нет. Здесь тоже далеко не все такую возможность имеют. Важно сознание, что все это вокруг тебя. Наподобие того, как если привык жить в большом городе, то не представляешь жизни в поселке или провинциальном городишке. Хотя в этом большом городе ничего не видишь и никуда не ходишь. Их, переброшенных волей судьбы не из другого мира, а просто из другого участка планеты, не восхитишь нынче ни изобилием в супермаркете, ни стриптиз-шоу, ни сотней различных марок машин, ни качеством белил. Их не удивишь ни зарплатой уборщицы или дормэна, ни сервисом в отеле, ни стерильностью туалетов, ни фудстемпами, ни ошарашивающе многотысячной демонстрацией голубых... Две эти формации, хоть и вышедшие из одного лона, по-разному думают об одних и тех же вещах, по-разному их видят.

Да, те, кто иммигрировал из страны под названием СССР, вырвавшись из по-львиному цепких объятий полной сил советской власти, разительно отличаются от тех, кто покинул перестроечный или постперестроечный бедлам, пнув на прощанье издыхающего льва... Но многократней они отличны от тех, кто приехал сюда год-другой назад и приезжает сейчас.

Уехав навсегда, вывезя свой род в его потенциальном продолжении на другую почву, в мир иных исторических, бытовых и в определенной степени нравственных традиций, первое поколение иммиграции, консервирует в себе прошлое, делая его своим будущим. Подобно тем - из первой послереволюционной волны. Но любые консервы имеют срок хранения. И своим детям их для пропитания не оставишь...

Именно в этом, вероятно, подоплека некоей смутно ощущаемой драмы: и там уже "не свое", и то, что здесь - никогда "своим" не станет. Остается некий свой островок, устойчивый промежуток посередине - на "точке отъезда".

Правда, в смысле "смутных ощущений" я имею в виду далеко не всех, а только тех, кто обладает излишне "тонкой кожей". У других, коих несомненное и победное большинство, - своя музыка... Что естественно, правильно и для них спасительно.

Список выпусков Содержание выпуска

[an error occurred while processing this directive]