[an error occurred while processing this directive]

Список выпусков Содержание выпуска

"ЛЮДИ, СПАСИБО, Я ЖИВУ!"

СОФИЯ ЧЕРНЯК (Филадельфия)

Эти слова я слышала часто. Их с волнением произносила уже немолодая Геня Баташева. Сейчас она живет в Израиле, а до того была Украина, Киев и 22 июня 1941 года - страшный день, потрясший мир словом ВОЙНА!

В этот день Гене исполнилось 17 лет. И не только ей, но и ее родной сестре Лизе. Их отец Яков Баташев добровольно ушел на фронт. А сестры-близняшки, их мать Рахиль Абрамовна и 14-летний брат Гриша остались в Киеве.

- Зачем мы этим гитлеровцам? Ну, ворвались в наш дом, перевернули все вверх тормашками, сорвали с моего пальца единственное, что было в нашей семье из золота, - тоненькое обручальное кольцо... Что с нас еще возьмешь?.. Сталинские солдаты их дальше Киева не пустят, нет, - рассуждала 40-летняя Рахиль, самая старшая жительница подворья, на котором стояло два небольших домика.

И соседка мадам Пальти была того же мнения. И так остались две еврейские семьи: две матери и шестеро детей в оккупированном фашистами Киеве.

Жители второго домика с окнами на довольно людную Тургеневскую улицу, 46, две православные семьи, тоже решили никуда не уезжать. Среди них был молодой Николай Сорока - друг Якова Баташева. Их связывала профессия: оба были столярами.

- В родном доме и стены защищают! - говорила мать 17-летней Оли Лущевой, закадычной подруги Лизы Баташевой.

Как обычно, осенью, семьи готовились к зиме, запасались топливом, квасили капусту, хоть при "новых хозяевах" города это было нелегко.

И вдруг в одну ночь на стенах домов, на телеграфных столбах, появились непонятные объявления за подписью коменданта Киева: всему еврейскому населению города приказывалось завтра, т.е. 29 сентября, к 8 часам утра явиться на улицу Мельникова к старому еврейскому кладбищу с драгоценностями. За неявку - расстрел на месте. Ужас охватил не только еврейские семьи!.. Баташевы и Пальти начали собираться в дорогу.

Вечерком к Рахиль Баташевой зашел Николай Сорока и тихонько сказал, чтобы ни ее семья, ни Пальти никуда не шли, а дожидались его. Все же матери собрали все необходимое, и теплые вещи, ведь на дворе осень. Время приближалось к восьми утра, а дядя Коля, как его все называли, не появлялся.

"Расстрел на месте!" Это так страшно... Матери поднялись и пошли. Шли, как одна семья. Ведь у Пальти - 12-летняя Маня, 7-летний Абраша и 3-летняя Поля, которую нужно было нести на руках.

...По их улице давно уже двигался поток людей. Шли большие еврейские семьи, которые провожали православные соседи. Везли на колясках детей, стариков, что сами уже не могли ходить. У многих на головах кипы, на спинах - талесы. А дяди Коли все еще не видно.

Матери не выдержали и влились с детьми в тот страшный поток.

Геня Баташева.

Сколько раз ни рассказывали мне об этом обреченном на гибель движущемся человеческом море Геня Баташева, мои знакомые, провожавшие соседей, - они не могли сдержать слез. Вместе с ними плакала и я. Не выдержал и великий актер Зиновий Гердт, когда в 70-е годы приехал в Киев и вместе с Геней Баташевой снимался в документальном фильме о Бабьем Яре. Мне посчастливилось присутствовать при их беседе, когда Зиновий Ефимович вскрикнул: "Да ну вас!" - и вынул из кармана носовой платок.

Баташева не только умный, честный человек, но и прекрасный рассказчик. Для моей документальной повести "Вечный след" о фашистской оккупации Киева, рассказ Гени Баташевой я поместила в стенографической записи. Вот отрывки из него:

...Никто нас не подгонял, не видно было немцев, а мы шли.

- Мама, я хочу кушать, - прошептал Гриша.

- А чего ж не ел, когда ели дома, - ответила мама. - Подожди, сядем в поезд, накормлю.

Ведь кто-то пустил слух, что нас будут вывозить в какие-то "гетто". И мы обещали Оле Лущеевой немедленно написать подробное письмо.

Я первая увидела дядю Колю, который, расталкивая людей, приближался к нам. Его доброе лицо было суровым:

- Просил же вас ждать меня! Куда вы идете, люди? Вот здесь садитесь под забором и ждите, ждите меня. Не нашел нужного человека... скоро вернусь! - и его высокая, худая фигура исчезла в человеческой пучине.

Мы сели. Гриша доедал второе яблоко с хлебом, хныкала Поля. Ей хотелось спать, а дядя Коля не возвращался.

- Немилосердное время, остановись! - шептала я!..

Казалось, что все, кто должен был явиться по приказу фашистов, уже прошел мимо нас, и мы останемся под забором Лукьяновского базара одни... Но из переулков, улиц, которыми богата киевская Лукьяновка, появлялись все новые группы людей... Мамы не выдержали и пошли...

Мельникова не такая длинная, как улица Артема! И вот дорогу нам преградила шеренга вооруженных эсэсовцев... Они приказывают бросить в мешки драгоценности, а дальше в глазах у меня потемнело: где-то недалеко застрочили пулеметы, послышались отчаянные человеческие крики. Я сразу потеряла маму! Люди, люди... они давили на меня со всех сторон. Возле себя, на земле увидела грудного плачущего ребенка, которого немец ударил чем-то железным по головке. Я потеряла сознание. Не увидела, а почувствовала - кто-то тянет меня за руку: "Геня, скорей, Геня!" Это была Маня Пальти. Она не растерялась...

- Дяденька! Мы попали сюда случайно: мы украинки, провожали подруг! Спасите нас, дяденька! - просила Маня молодого немца.

Такой она запечатлелась мне навсегда: лицо ее пылало, голубые глаза излучали отчаяние, мольбу, золотые косы метались в разные стороны. Но очарование девочки не подействовало на убийцу. Это ее не остановило: она подскочила к другому, третьему. Я за ней: "Дяденька, спаси!" Немецкие слова летели из глубины наших сердец. На уроках немецкого языка в школе мы бы получили "отлично".

Удар ногой в живот свалил Маню на землю... (Тогда, в Киеве, этого нельзя было напечатать в книге...) Среди убивавших евреев на Бабьем Яре было немало украинских полицаев с собаками, способных вмиг перегрызть человеку горло. Это были приехавшие из Западной Украины бандеровцы, увы, еще более активные, чем гитлеровцы.

Маня поднялась и бросилась еще к одному немцу. Я невольно посмотрела на него, и мне почудилась в его лице растерянность, что-то человеческое. Немец вытолкнул Маню и меня из цепи эсэсовцев с бандеровцами, подвел к машине, стоявшей невдалеке, и сказал шоферу: "Они не жидовки, вывези их отсюда!"

Уже в машине, на каком-то пригорке, я увидела маму. Она обнимала Лизу с Гришей и не своим голосом кричала: "Геня, доченька, где ты, Геня!" Такими они остались в моей памяти на всю жизнь...

Шофер спросил, где мы живем, фамилии. Я тогда ничего лучшего не могла придумать, и назвала наш адрес, сказала, что мы сестры Чернецкие - русская семья, действительно жившая в нашем доме до войны... Он подвез нас к улице Артема, а дальше велел добираться самим.

Уже смеркалось, когда мы подошли к родной Тургеневской, 46. Во дворе еще были люди, никому не сиделось дома. Мы подошли к полуподвальному окошку квартиры Лущеевых. Постучали. Выглянула Оля, и мы, как подкошенные, упали в окошко, силы были на пределе. Увидев нас, Оля начала плакать, кричать: "Лиза, где Лиза? Ее убили!"

Немного успокоившись, Оля пошла за дядей Колей. Он обнял нас, вздохнул и положил на стол уже ненужные нам справки. В одной значилось, что Мария Ковальчук с тремя детьми с разрешения городской управы выезжает в город Нежин по месту постоянного жительства; другая, почти такого же содержания, на имя Галины Баташевой.

Оля с мамой помогли нам помыться, переодеться, накормили и уложили спать... Я не помню, что мне в ту ночь снилось, да и снится ли что-нибудь людям, побывавшем в фашистском аду...

Утром Оля закрыла Маню и меня в чулане под лестницей, ведущей на второй этаж, повесив на дверь большой висячий замок. Там мы простояли, прижавшись друг к другу, боясь пошевелиться, почти целый день.

Днем во дворе появились немцы. Они искали сестер Чернецких, но ни один из соседей нас не выдал. Одного из немцев я видела сквозь щель в чулане, и мне показалось, что и он видит меня...

Позже пришел дядя Коля, принес нам две справки на фамилию Ковальчук, сестер. Благо, что обе мы были голубоглазые, светловолосые. Он сказал, и что в Киеве нам оставаться нельзя, особенно, на Тургеневкой, 46, где нас все знают, в доме с водопроводом и туалетом на дворе. Мы оделись, нам дали в дорогу немного еды и денег. А дядя Коля вырвал из географического атласа карту Украины, обозначил чернилами дорогу на Харьков. Там были у него знакомые, возможно, никуда не уехали, - тогда они нам помогут. И мы пошли...

Вечерело. Оказавшись у Днепра, на Почтовой площади, мы забрались в стоящий пустой трамвай, переспали там ночь, а утром, смешавшись с людьми, пошли в сторону Дарницы. У разбитого моста старик перевез нас на лодке на другой берег. Благополучно пробравшись мимо страшного Дарницкого концлагеря, через пригороды Киева - Дарницу, Борисполь, пошли дальше...

А дальше было много горя, много испытаний...

Октябрь не очень радовал теплом. Настала зима, морозная, как назло, вьюжная. А Украина вся, до самого Донца, оккупирована немцами. И нет нигде родного человека, и боишься кому-нибудь довериться, а вдруг не свой, а вдруг продал душу гитлеровцам! Разве мало было таких еще в родном Киеве, полицаев, активно помогающих фашистам расстреливать в Бабьем Яру евреев!..

И в городе Харькове, у друзей дяди Коли, нам побывать не удалось. Харьков к тому времени был тоже оккупирован. Пришлось обойти его и пешком (как почти все время, более трех месяцев) добираться до Донца, за которым проходила линия фронта и стояли части Советской Армии.

С дядей Колей нам больше увидеться не довелось. Только вернувшись в Киев, после освобождения Украины от фашистских оккупантов, я узнала, что наш спаситель дядя Коля был оставлен в составе украинского антифашистского сопротивления. В апреле 1943 года он был схвачен гестаповцами и погиб в застенке... Мир праху его!

Такова история спасения из Бабьего Яра двух юных евреек.

Киев. Бабий Яр. И так ежегодно 29 сентября.
Фото Якова Давидзона.

У меня на столе справка Киевского исторического архива, свидетельствующая, что Николай Арсеньевич Сорока являлся одним из видных руководителей партийного подполья Киева. Работая бригадиром столяров на восстановлении Новодницкого моста через Днепр, беспартийный Николай Сорока создал подпольную организацию.

Восстанавливался мост руками военнопленных солдат и офицеров, живших на склонах Днепра в старинном Выдубицком монастыре, где не было ни одного целого окна. Люди спали на каменном полу, голодные, раздетые, израненные. Спасение этих людей - была главная задача организации Сороки. Товарищи Сороки нанимались в полицию. Униформа полицейских давала им возможность создавать из военнопленных боевые группы и переправлять в Киевское партизанское соединение. При очередной отправке пленных "дядя Коля" был схвачен гестаповцами...

Судьба второй спасительницы Гени и Мани - Ольги Лущеевой-Рожченко - более счастливая. Она пережила фашистскую оккупацию в Киеве. Не так давно она была приглашена в Израиль (конечно, при участии Баташевой), где ей присвоили звание Праведника Мира и Почетного гражданина Израиля.

Незабываемая трагедия Бабьего Яра! Из 100 тысяч расстрелянных там евреев чудом удалось спастись пятерым. Назовем их поименно:

Геня Баташева, Мария Пальти, Дина Проничева-Вассерман, Ева Гольдман-Вышемирская и ее мать Голда Гольдман.

Из них поныне здравствуют трое: Мария Пальти в Филадельфии, Геня Баташева в Израиле, Ева Вышемирская в столице Казахстана. Они - живые свидетели страшнейшего преступления века против человечества!

Список выпусков Содержание выпуска

[an error occurred while processing this directive]