Рассказ

МАРК ПОЛЕВОЙ (Прага, Чехия)

Если бы Изя слышал ...

Моя бабушка Ревекка воспитала 12 детей. Из них 4-х детей она родила от первого брака, 5-х - от второго брака и 3-х детей усыновила. Самый младший из родившихся от второго брака, и конечно, самый любимый, был Йона, впоследствии ставший журналистом. Он, как я потом узнал, часто публиковался в одесских газетах, был знаком с Исааком Бабелем и нередко с ним переписывался.

1933-38 года на всей территории бывшего Союза были смертельно грозовыми. Одесса не была исключением. В 1938 году мой дядя Йона был арестован без предъявления каких-либо обвинений. У него были изъяты личные вещи, письма (среди которых были и письма И.Бабеля), бинокль, сберкнижка.

Его жена (они были молодоженами, и стаж их семейной жизни исчислялся несколькими месяцами) срочно написала И.Бабелю письмо с просьбой о помощи. Ответа не последовало. Как мы потом узнали, сам И.Бабель был тогда под подозрением. В этом же году Йона был расстрелян. В 1954 году его посмертно реабилитировали. И я, его племянник, в Военной прокуратуре на ул. Короленко получил за свою бабушку (мать Йоны) свидетельство о реабилитации, перечень изъятых у него вещей и мизерное пособие.

Будучи до войны маленьким мальчиком (мне тогда было 6 лет), я помню рассказы и сказки, которые придумывал и рассказывал мне мой дядя Йона, журналист не без писательского дара.

Я помню также, как моя мама (его сестра), слушая эти рассказы, говорила: "Йона! Если бы Изя слышал!". Так в нашей семье называли Исаака Бабеля.

Прошло много лет. Умерла моя бабушка, мама.

Этот рассказ посвящен невинно погибшему - моему дяде Йоне.

До войны в Одессе было несколько синагог. Самые большие находились в центре города. По ул. Пушкинской (ныне там расположена спортшкола), по ул. Решильевской (сейчас там размещается факультет Одесского Пединститута), по ул. Жуковского (красавицу-синагогу занял теперь Государственный архив).

В 50-е годы, когда русский народ был "старшим братом", а евреи - "лицами прочей национальности", одним из районных отделений НКВД управлял, или, на партийном языке, "курировал", а по бытующему в народе выражению - "княжил", некто капитан Мудько, окончивший спецшколу и получивший на выпускных экзаменах по политэкономии отличную оценку по теме "Национальная политика ВКП(б) в трудах классиков марксизма-ленинизма".

К несчастью, а может быть, наоборот, в его районе была действующая еврейская синагога с минимальным количеством прихожан. В основном прихожанами были лица преклонного возраста, пенсионеры, которым увольнение и другие административные кары из-за посещения синагоги не грозили.

История появления этой синагоги на Пересыпи, под мостом, в отдаленном от центра города месте, такова.

В дни еврейских праздников на одной из центральных улиц города (Пушкинской), где находилась, как уже было сказано, единственная действующая синагога, собирались евреи, жаждущие общения с Богом и между собой. Это создавало некоторые трудности в движении пешеходов и транспорта. Тогда городские власти, с ведома и согласия секретаря обкома партии по идеологии, приняли решение: закрыть синагогу по ул. Пушкинской, а дабы не было кривотолков, открыть ее на Пересыпи. Здание новой синагоги требовало значительного ремонта. Однако, надо отдать должное горисполкому, деньги были выделены, и синагогу кое-как отремонтировали. Так в районе, опекаемом капитаном Мудько, оказалось молитвенное учреждение.

Естественно, как и полагается, при синагоге был раввин, человек в возрасте, но смотрящий на происходящее вокруг трезвыми глазами. Мало того, что он не был членом партии, что было бы желательно для районного руководства, он не реагировал и не отзывался на всякие повестки и телефонограммы и проводил все время в молитвах и за чтением Торы, чудом сохранившейся после оккупации города немецкими фашистами.

Мысль, как заставить раввина (ребе) "уважать" начальство, не давала покоя районному руководству.

И вот такой случай представился.

Однажды в застенки НКВД попал некий еврей Аарон М., продавец извести на Привозе, обвиненный в хранении десяти американских долларов, найденных у него при обыске. Его обвинили в подрыве экономической мощи Советского государства и в контактах с гражданином, работающим на некую иностранную разведку. Обвинение по этой статье грозило сроком от 20 до 25 лет. Знал об этом и Аарон, находящийся в неволе, и мысленно проклинал тот день и час, когда продал незнакомому туристу возле гостиницы "Лондонская" немецкий крест, найденный им в развалинах разрушенного дома.

На первый взгляд Аарон производил впечатление человека неопределенного возраста. Одни говорили, что ему 25 лет, другие - 40. На его устах всегда играла виновато-угодливая улыбка провинившегося школьника.

И было утро, и был вечер. И счет им был потерян, как и его судьба!

Мрачное здание по ул. Бебеля (не путать с Бабелем!), где томился бедный Аарон, пользовалось дурной репутацией у граждан Одессы, а на евреев оно нагоняло панический страх. Бытовал в то время анекдот о самой длинной улице в городе - Бебеля (резиденции НКВД), на которую, если попадешь, то не скоро выйдешь.

Днем здание ничем не отличалось от других, зато вечерами во всех окнах горел яркий свет и чувствовалась напряженная работа.

Капитан Мудько работал, как и большинство НКВДистов по ночам. Днем, естественно, отсыпался, гулял, ходил к морю. И вот в одну из таких "рабочих ночей", на первом же допросе, он озадачил бедного еврея.

- Я не сомневаюсь, что ты атеист, - сказал капитан, - но в твоей семье есть верующие. А если есть, то ходят ли они в синагогу?

Не чувствуя подвоха, бедный Аарон ответил, что действительно он не верующий, однако его дядя Моня соблюдает законы Торы, знает все молитвы, обряды, посещает синагогу.

На следующий день, вопреки всем правилам и инструкциям, строго соблюдаемым в органах, Аарону разрешили свидание с его дядей.

В комнате для свиданий, Аарон и его дядя долго шептались, и в конце беседы старик, дряхлый еврей с помутневшими от катаракты глазами, тихо сказал:

- Но это большой грех, Аарон! Очень большой !

Прошло лето. Наступила мягкая сухая одесская осень. По утрам воздух был прохладным, однако море оставалось нежным и теплым. Ветер заигрывал с опавшими листьями под лучами светившегося по-осеннему солнца. Приближался день великого еврейского праздника - Рош Гашана...

Рано утром, в пятницу, к воротам синагоги подъехала легковая машина, из которой вышли капитан Мудько и сопровождающие его лица - два мрачных субъекта, при взгляде на которых хотелось испариться, исчезнуть, стать невидимыми.

Открыв дверь без стука, капитан и его свита вошли в синагогу.

Пожилые евреи - все, без исключения, в кипах, некоторые - в накинутых на плечи талесах - повернули голову и с недоумением посмотрели на вошедших.

- Товарищ раввин, - обратился капитан к ребе, - извините, что нарушаем ваши молитвы...

- Хочу Вас сразу огорчить... - он сделал глубокую паузу.

Затем продолжил:

- У нас имеются сведения, что в синагоге хранится антисоветская и сионистская литература.

Раввин посмотрел на капитана усталым мученическим взглядом, в котором отразилась вся скорбь еврейского народа.

- Гражданин капитан ! - сказал ребе - Вы нарушаете ход утренней молитвы, но, раз вы вошли в синагогу, я просил бы вас и ваших спутников одеть на головы ермолки.

И он привычным движением руки подал капитану три кипы.

Капитан отстранил его руку.

- Мы пришли не за этим, - сказал он. - Я вынужден сделать у вас обыск. Пригласите понятого.

Привели седого старика Петровича с крестом на шее, работающего при синагоге.

- Обыщите все помещение - сказал капитан своим спутникам, а сам подошел к святому шкафу (Аарон а Кодеш).

- Прошу ключ! - обратился он к раввину.

Тот, не спеша, протянул его.

Открыв шкаф, капитан долго вглядывался вовнутрь, увидел Тору, лежащую там, и вынул ее из шкафа.

Раввин и все присутствующие не сводили с него глаз.

Вдруг неожиданно стало темно, зашло солнце, подул ветер, взметая пересыпскую пыль, словно неаккуратная хозяйка, вытряхивающая через окно скатерть с объедками после ухода засидевшихся гостей. Горящие две свечи отбрасывали зловещие тени - раввина и капитана. На стене, как на экране, друг перед другом выделялись - по-военному выпрямленная спина капитана и старчески сгорбленная спина раввина. Хищный нос с большими ноздрями и традиционный нос с горбинкой иудейского происхождения слились в единую крылатую птицу. Несколько минут стояла зловещая тишина.

Невидимая рука включила электрический свет, и все видение исчезло, словно окончившийся киносеанс немого кино.

Капитан подержал Тору несколько мгновений в руках, а затем, как бы невзначай, выпустил ее. Она с грохотом упала на пол. Из десятков уст вырвалось тревожно-страдальческое "Ой!!" (По иудейским законам, если Тора падает на землю, это великий грех! Искупить его можно только непрерывными молитвами и постом всей общины в течение месяца.)

Раввин застыл, как изваяние на картинах из жизни святых великомучеников. Его близорукие глаза увлажнились. И он... заплакал. Слезы катились из его глаз помимо его воли и сознания, он не мог ничего с собой сделать.

Наступило тягостное молчание. Тишину прервали появившиеся откуда-то из глубины спутники капитана.

- Товарищ капитан ! - доложил один из них. - Мы ничего не нашли!

- Я тоже, - усмехнувшись, с небольшой паузой ответил он.

- Ну, значит, это была провокация со стороны буржуазных элементов, - закончил фразу капитан.

- Извините, товарищ раввин, за причиненные неудобства. До свидания!

И вся компания так же быстро удалилась, как и пришла.

После их ухода к ребе подошел старик Петрович, уже несколько лет работавший при синагоге сторожем и дворником и присутствовавший при всем этом как понятой.

Четко чеканя каждое слово, хотя при отсутствии двух передних и почти всех задних зубов это было для него невероятно сложно, он сказал:

- В семье... не без... урода ! Простите его, гражданин Ребе.

Подняв на него опухшие от слез красные воспаленные глаза, раввин ответил:

- Пусть простит его Бог!

- Председателю комитета Госбезопасности по Одесской области Генералу .......

(Окончание стр. 2)

...Также сообщаю, что ранее данные мной показания и действия, указанные выше, полностью вымышлены и никогда в г. Одессе не могли иметь место.