[an error occurred while processing this directive]

Список выпусков Содержание выпуска

КАМЕРА НАЕЗЖАЕТ

ДИНА РУБИНА (Иерусалим, Израиль)

Своего ангела-хранителя я представляю себе в образе лагерного охранника - плешивого, с мутными испитыми глазками, в толстых ватных штанах, пропахших табаком и дезинфекцией вокзальных туалетов.

Мой ангел-хранитель охраняет меня без особого рвения. По должности, согласно инструкции...

Признаться, не так много со мной возни у этой конвойной хари. Но при попытке к бегству из зоны, именуемой "жизнь", мой ангел-хранитель хватает меня за шиворот и тащит по жизненному этапу, выкручивая руки и давая пинков. И это лучшее, что он может сделать.

Придя в себя, я обнаруживаю, как правило, что пейзаж вокруг прекрасен, что мне еще нет двадцати, двадцати шести, тридцати и так далее.

Вот и сейчас я гляжу из своего окна на склон Масличной горы, неровно поросший очень старым садом и похожий на свалявшийся бок овцы, и думаю о том, что мне еще нет сорока и жизнь бесконечна...

***

А сейчас я расскажу, как озвучивают фильм.

Несколько кадров отснятого материала склеивают в кольцо и пускают на рабочий экран.

В небольшой студии сидят: Режиссер, он же Творец, он же Соавтор;

укладчица со студии Горького, приглашенная для немыслимого дела - при живом авторе сценария сочинять диалоги под немую артикуляцию актеров, не учивших ролей и потому на съемках моловших галиматью;

второй режиссер фильма - милейший человек, так и не удосужившийся прочесть сценарий, как-то руки не дошли;

оператор в белой майке с надписью на груди по-английски: "Я устала от мужчин";

художник фильма, если он не настолько пьян, чтобы валяться в номере гостиницы;

редактор фильма, в свое время уже изгадивший сценарий, а сейчас вставляющий идиотские замечания;

монтажер, пара славиков-ассистентов неопределенных занятий, крутившихся на съемках под ногами;

приблудный столичный актер, нагрянувший в провинцию - намолотить сотен пять;

прочие случайные лица...

Позади всех, бессловесный и подавленный, сидит автор сценария, написанного им по некогда написанной им же повести.

Он уже не пытается отождествить физиономию на экране с образом героя его произведения и только беззвучно твердит себе, что он не автор, а дерьмо собачье, тряпка, о которую все вытирают ноги, и что пора встать наконец и объявить, что он - он, Автор! - запрещает фильм своим Авторским Правом.

И посмотреть - как запляшет вся эта камарилья...

Но автор не встает и ничего не объявляет, потому что уже вступил в жилищный кооператив и через месяц должен вносить пай за трехкомнатную квартиру...

Так вот, не знаю почему, но лучше всего на беззвучную артикуляцию актера ложится русский мат. Любое матерное ругательство как влитое укладывается в немое движение губ.

Это проверено практикой.

Вам подтвердит это любой знакомый киноактер.

Боюсь, что читатель решит, что я пишу юмористический рассказ. А между тем я давно уже не способна на то веселое напряжение души, которое и есть чувство юмора, и напоминает усилия гребца, идущего в канаке вверх по реке...

В последние годы я все чаще отдаюсь течению жизни, я сушу весла и просто глазею по сторонам. Там, на берегах этой речки, все еще немало любопытного.

Собственно, для того чтобы рассказать как озвучивают фильм, я должна рассказать сначала, как его снимают и даже как пишут сценарий. Не потому, что это интересно или необходимо знать, а потому, что одно влечет за собой другое.

Пожалуй даже, я расскажу вообще все с самого начала.

***

У меня когда-то был приятель, милый порывистый мальчик - он сочинял песни и исполнял их под гитару затаенно-мужественным баритоном. Он и сейчас жив-здоров, но сейчас он адвокат, а это, согласитесь, уже совсем другой образ.

Кроме того, он уехал в другую страну.

Вообще-то я тоже уехала в другую страну.

Откровенно говоря, мы с ним опять живем в одной стране, но это другая страна, и другая жизнь. И он - адвокат, солидный человек - чего, собственно, и добивалась его мама. А тогда, лет пятнадцать назад, она добилась, чтобы сын поступил на юридический. Невероятно одаренный мальчик, он поступил, чтоб она отстала, но продолжал сочинять стихи, писать на них музыку и исполнять эти песни под гитару на разных слетах и фестивалях в горах Чимгана.

Все помнят это обаятельное время: "возьмемся за руки друзья". Одну из его песен он по дружбе посвятил мне. Начиналась она так: "Вот на дороге черный бык, и вот дорога на Мадрид. Как на дороге тяжело взлетает пыль из-под копыт..." Далее: со звоном витражей, с боем колоколов... чрезвычайно густо.

Я так подробно рассказываю, чтобы объяснить, что это был за мальчик, хотя, в конечном итоге, его мама оказалась права.

Короче, когда он как-то ненатужно защитил диплом юриста, продолжая петь, искриться и шумно дышать наполненными горным озоном легкими, тут-то и выяснилось, что распределили его в одно из районных отделений милиции города Ташкента, в криминальном отношении не самого благополучного города на свете.

Тепло в Ташкенте, очень теплый климат. С февраля к нам сползалась уголовная шпана со всей простертой в холодах страны.

Так вот - Саша...

Да, его звали Саша впрочем, это неважно. С возрастом я устаю придумывать даже имена.

Он очнулся от песен следователем по уголовным делам отделения милиции, скажем, Кировского района города Ташкента: ночные дежурства с выездами на место происшествия, выстрелы, кровь на стенах, допросы, свидетельские показания, папки, скоросшиватели, вещественные доказательства, опознания личности убитой... - месяца на два он вовсе пропал из моей жизни. Когда же появился вновь, я обнаружила гибрид бардовской песни с уголовной феней.

В своем следовательском кейсе он таскал подсудимым в тюрягу "Беломор".

Как всякий артистически одаренный человек, он был отчаянным брехуном. Загадочный, зазывно-отталкивающий мир открывался в его историях: тюремная параша, увитая волшебным плющом романтики. Какие типы, какая речь, какие пронзительные детали!

Разумеется, я написала про все это повесть - я не могу не взять, когда плохо лежит. Правда, перед тем как схапать, я поинтересовалась - намерен ли он сам писать. Забирай, разрешил он великодушно, когда я еще соберусь! (И в самом деле - не собрался никогда.)

Несколько раз я ездила с ним в тюрьму на допросы - нюхнуть реалий. Кажется, он оформлял эти экскурсии как очные ставки...

Разумеется, я уже не помню ничего из экзотических прогулок по зданию тюрьмы - любая экскурсия выветривается из памяти. Помню только во внутреннем дворе тюрьмы старую белую клячу, запряженную в телегу, на которой стояли две бочки с квашеной капустой, и - высокий сильный голос, вначале даже показавшийся мне женским, из зарешеченного окошка на третьем этаже:

То ли акустика закрытого пространства сообщала этому голосу такую льющуюся силу, то ли и впрямь невидимый певец обладал незаурядными голосовыми связками, но только тронула меня в те мгновения эта песня, сентиментальная до слюнявости (как все почти блатные песни).

Несколько минут, задрав головы, мы с Сашей слушали эту песню, удивительно сливавшуюся и с грязным двором, и с бочками воняющей прокисшей капусты, и с розовым следственным корпусом, по крыше которого прогуливались жирные голуби.

- Сорокин тоскует, - проговорил мой приятель.

- А голос хорош! - заметила я.

Саша усмехнулся и сказал:

- Хорош. Убийство путевого обходчика при отягчающих обстоятельствах...

Короче, я написала повесть. Она получилась плохой - как это всегда у меня бывает, когда написанное не имеет к моей шкуре никакого отношения, но, что называется, свежей. Друзья читали и говорили: не фонтан, старуха, но очень свежо!

В повести действовали следователь Саша (я и тогда поленилась придумать имя), порывистый мальчик с интеллигентной растеряной улыбкой; его друг и сослуживец, загнанный в любовный треугольник; еврейская мама распалась на бабушку и дедушку, папу я ликвидировала. Ну и далее по маршруту со всеми остановками: любовь, смерть друга, забавные и острые диалоги с уголовниками, инфаркт деда... Словом, свежо.

Повесть была напечатана в популярном московском журнале, предварительно пройдя санобработку у двух редакторов, что не прибавило ей художественных достоинств, наоборот - придало необратимо послетифозный вид.

В те годы нельзя было писать о наркоманах, венерических заболеваниях, проституции, взятках, о мордобоях в милиции и о чем-то еще, не помню, - что поначалу в повести было, а потом сплыло, ибо мое авторское легкомыслие в ту пору могло соперничать лишь с авторским же апломбом.

Нельзя было почему-то указывать местоположение тюрем, звания, в которых пребывали герои, и много чего еще - для этого по редакции слонялась специальная "проверяльщица", так называлась эта должность, - тихая старуха-проверяльщица, которая стерегла мое появление в редакции, зазывала меня в уголок и говорила заботливым голосом:

- У НАС там накладка на шестьдесят четвертой странице... Там взяли фарцовщика с пакетиком анаши в носке на правой ноге. Это не пройдет...

- А на левой пройдет? - спрашивала я нервно.

- Ни на какой не пройдет, - добросовестно подумав, отвечала она и вдруг озарялась тихой вдохновенной улыбкой. - А знаете, не переписать ли НАМ этот эпизод вообще? Пусть он просто фарцует носками. Это пройдет.

...Словом, как раз тогда, когда повесть следовало отправить в корзину, она появилась на страницах журнала.

Список выпусков Содержание выпуска

[an error occurred while processing this directive]